Юлия Федотова – Тайны дубовой аллеи (страница 106)
Не без сожаления покинув гостеприимный домик профессора Маккеннелл, он направился дальше, к жилищу отставной классной наставницы девочек.
…Она выскочила из-за угла, будто поджидала его заранее, засеменила наперерез, подхватив руками подол грязного, рваного плаща. Дряхлая, костлявая, косматая, с клюкой и единственным торчащим изо рта зубом – ну, типичная опереточная ведьма! Собственно, она и была деревенской ведьмой, давным-давно отошедшей от дел по старости – было ей, как говорили, «лет двести, а то и больше», – и выжившей из ума. Удивительно, но за несколько месяцев в Гринторпе Веттели видел ее впервые, хоть и узнал безошибочно. «Станешь шалить – Одра Брукс заберет!» – пугала его в детстве няня.
– Стой, стой! – велела старуха. А потом схватила за рукав и зашептала прямо в лицо, вытаращив блеклые глаза: – Убивца ловишь, дитя? Лови! Птицелова лови, лови птицелова, слышишь!» – потом вдруг оттолкнула его, плюнула через плечо и резво поковыляла прочь, напевая что-то вроде «Птицелов – льется кровь» и приплясывая на ходу.
Веттели вздохнул: вот что бывает, когда не умеешь контролировать безмолвную речь – все окрестные ведьмы и прочие ненужные свидетели в курсе твоих дел. А птицелов? «Глупые деревенские байки», – сердилась Агата, когда школьная прислуга приставала к ней с просьбой изгнать из Гринторпа мстительного мертвеца, задумавшего перебить всех молодых парней в округе.
Но все-таки следствие есть следствие, пренебрегать нельзя ничем. Веттели не поленился, догнал ведьму, спросил сурово:
– Вам что-то известно по делу о птицелове, мадам?
– О каком таком птицелове? Не знаю никакого птицелова! Ступай прочь, негодный мальчишка, не то хворостиной тебя! – отрезала сумасшедшая и потанцевала себе дальше. – Птицелов – льется кровь, птицелов – льется кровь!
Ну, вот и поговорили!
Дом классной наставницы был совсем новым и довольно большим. Дверь отворила молодая, веселая женщина в фартуке, перепачканном мукой. Из-за ее спины остро пахнуло ванилью, донеслись многоголосые детские вопли.
– Убийства? Ах, думаете, у меня есть время на такую ерунду?! Вот женитесь, вот случится у вас тройня – тогда вы меня поймете! Где я была утром в последний понедельник? А где я была? Дома, кажется. Кто может подтвердить? И правда – кто? А! Доктор Милвертон подтвердит! Я пригласила его рано утром, потому что у Реджинальда приключился понос из-за фикуса. Вас ведь тоже зовут Реджинальд, да? Вы в детстве, случайно, не объедали комнатные цветы? Нет? Вы уверены? Странно, в кого он такой? Хуже нашей козы, честное слово! Я вдруг подумала, может, это как-то связано с именем? Но если вы утверждаете, что цветов не ели… Как? Уже уходите? А чай? А булочку с повидлом? За здоровье вашего тезки! Кушайте, кушайте, вы такой худенький! Не то что наш Реджи…
После кофе и пирожных мисс Маккеннелл чай с булочкой за здоровье тезки пошел плохо, но отказать было неудобно. «Если меня и в следующем доме станут кормить, я лопну», – подумал Веттели с тревогой.
Но в доме одного из предшественников Токслея, уволенного три года назад за нерадивость и сквернословие, его подстерегала иного рода опасность.
Обшарпанное строение, больше похожее на сарай, ютилось на дальнем краю деревни. Веттели его прежде не замечал и был неприятно удивлен, обнаружив в ухоженном, как игрушка, Гринторпе убогую лачугу, рождающую воспоминания о трущобах в колониях. Там бы ей было самое место, здесь она казалась до отвращения чужеродной, вроде нарыва или еще какой болячки. Вдобавок стоило Веттели ступить на крыльцо, провалилась одна из досок – чудом не распорол ногу об острые обломки, но штанина пострадала сильно, обычно такие дыры уже не зашивают.
Не дождавшись ответа на стук, он с досадой толкнул покосившуюся дверь и без приглашения шагнул через порог. Миновав полутемный коридор, очутился в неопрятном, зловонном помещении, заваленном хламом и пустыми бутылками: полные, в количестве трех штук, и еще одна початая стояли в ряд на непокрытом столе среди разметанной колоды карт.
За столом сидели двое.
Первый – хозяин этого, с позволения сказать, дома – небрежно одетый, рано обрюзгший мужчина лет тридцати пяти, а может, младше, с лицом правильным от природы, но изуродованным дурной жизнью. Был он пьян, несмотря на относительно ранний час.