Юлия Федотова – Последнее поколение (страница 110)
— И правда! Что-то я слышал похожее! Сам, говоришь, видел?! — любого землянина эта каннибальская история должна была шокировать. Но только не наблюдателя Стаднецкого. Его она только порадовала.
— Да собственными глазами! Тот парень потом ещё полгода прожил, пока его бомбой не накрыло!
И впрямь, чудесный способ! Вот только пленных у них под рукой не было. Ну, ничего. Сейчас прокалим нож и…
— Эй! Вы что хотите делать?! — остановил его Эйнер.
— Как что?! Сейчас вену вскрою, напоим…
— Так не вашей! Моей надо!
— Чтобы ты тоже свалился? Тебя уже ветром шатает. А я…
— А вы забыли, что пришелец! Вы даже кватту пить не можете! Чёрт его знает, что у вас за кровь, может, она отравная?! Вместо помощи уморим человека!
Гвейран отложил нож.
— Уморить не уморим, но… Пожалуй, ты прав. Твоя подойдёт лучше. Но тебе сейчас кровопускание не принесёт пользы. Не знаю, чем дело кончится.
— Да ладно, переживу! — цергард был настроен легкомысленно: ему и не такое приходилось терпеть, вытерпит и это. Вот только деталей он не знал. Надо ли нацедить крови в плошку? Или лучше давать прямо с руки? Как правильно?
— Ну конечно, с руки! — у Гвейрана сомнений не было. — Он будет вырываться, не дай бог, твою плошку опрокинет, тогда всё пропало.
— Почему пропало? — не понял Эйнер. — Ещё нацедим.
От этих его невинных слов Гвейран даже вспылил. Он вообще соображает, что несёт?! Или совсем ошалел на нервной почве?! О живом организме речь идёт, не о баке с горючим!
— Ну, хорошо, хорошо, как скажете! — Верховный был сама покорность. Его не покидало опасение, что Гвейран может передумать. А справиться с обезумевшим адъютантом в одиночку он не рассчитывал.
… блаженство продлилось недолго. Было прервано жестоко и беспощадно: навалились без предупреждения, прижали к земле, запрокинули и плотно стиснули голову. Тапри зажмурился, закричал в испуге, и тотчас же между зубов его оказалась тонкая, примерно с карандаш, прочная распорка, по опущениям — твердый пластик. И почти сразу в рот потекла струйкой тёплая, густая жидкость, кисловато-солоновтая на вкус. Весь организм сжался от ужаса и отвращения, он давился, захлёбывался, он пытался выплюнуть эту мерзость, бился до последнего, но всё-таки вынужден был сделать глоток…
И всё изменилось мгновенно. Только что одна мысль о еде вызывала тошноту — и вдруг накатил зверский, режущий голод. Нет, та субстанция, что ему продолжали вливать в рот, вкуснее не стала. Просто голод многократно пересиливал отвращение, за неимением лучшего, он готов был потреблять, что дают. Он ловил падающие сверху тёплые капли, время от времени губы его касались чего-то мягкого, вроде бы, живого — посмотреть он почему-то не решался.
— Ну, всё, хватит, — раздался над ухом тихий голос пришельца. — Больше нельзя. Опасно.
Почему нельзя? Чего такого опасного? Жалко им, что ли, этого противного солёного пойла? Хоть бы несколько глотков дали допить…
— Немного ещё, — просительно откликнулся господин цергард Эйнер, — Смотрите, он не наелся…
— Хватит! — теперь пришелец говорил очень твёрдо. — Раньше ты помрёшь, чем он наестся. Кстати, его тоже перекармливать вредно… Ну всё, всё, достаточно… Нет, ты не вздумай вставать! Ложись сюда, к кочке прислонись… вот так. Держи кверху, сейчас я перевяжу… Отвернись, не смотри…
От этих слов агарду Тапри стало любопытно и жутко — что у них такое происходит, что даже смотреть не велят? Он догадался, наконец, открыть глаза, приподнял голову…
Два лица склонились над ним — встревожено-радостные лица. Одно раскрасневшееся, другое белое, как снег; оба густо и страшно перемазаны кровью!
— А-а-а! — отшатнулся он. — Почему… почему вы такие?… Кровь… везде…
— Какими же нам быть, если ты плевался как чёрт? — рассудительно ответил цергард. Провёл рукой по лбу, и Тапри заметил на его запястье свежие бинты.
И тут будто пелена спала с его… глаз? разума? Дошло наконец, понял… ВСЁ понял.
— А-ах! — сказал Тапри и лишился чувств.
— Хуже, если бы вырвало, — заметил пришелец спокойно.
Когда очнулся, увидел цергарда Эйнера, он лежал рядом, умытый, но по-прежнему бледный, и в серых глазах его отражалась вся скорбь мира. Он очень переживал. Мысленно ставил себя на место адъютанта, пытаясь постичь, что тот должен чувствовать, выхлебав стакан-другой чужой кровищи. Представлял — и содрогался. Это было