Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 98)

Утром дождь усилился, и всё вокруг покрыл густой туман. Мы ждали. Когда в полдень мы двинулись в путь, то не прошло и пяти минут, как нас остановили два жандарма. Мы не знали, венгерские это жандармы или австрийские? Ведь граница идет не по прямой, когда мы плутали в лесу, мы могли опять зайти на венгерскую территорию.

Только когда жандармы приблизились к нам совсем близко, по красно-белым кокардам на фуражках мы увидели, что это австрийцы.

Но мы недолго радовались. Жандармы сразу заявили:

— Вы контрабандисты! Отправим вас обратно через границу.

А это было хуже смерти.

— Мы политические, — сказал Адольф. — Мы требуем, чтобы с нами обращались как с политическими беженцами.

— Это каждый может сказать, — засмеялся жандарм. — Вы контрабандисты.

И тут, после того, как я этой ночью столько раз оказывался трусом, у меня возникла спасительная мысль. Я вытащил из кармана письмо. В письме было написано: «Дорогой друг! Как только прибудешь в Вену, сразу же наведайся ко мне». Дальше адрес и подпись. А письмо было написано сыном тогдашнего госсекретаря внутренних дел.

— Читайте! — сказал я. — В Вене знают о нашем приезде.

— Идите с нами, — неохотно сказал жандарм постарше. — Суд решит, контрабандисты вы или нет.

Письмо это действительно написал сын госсекретаря, и адрес был — их адрес. Только вот меня он, конечно, не ждал. Просто не мог знать, приеду ли я и когда именно. И пришло письмо уже больше месяца назад, я взял его с собой только из-за адреса. Я не думал, что оно так выручит.

И вообще, помощь госсекретаря, социал-демократа, была весьма сомнительной. Его сын, мой приятель, рассказывал о нем: «Мой папаша только раз в жизни избил меня. Когда я был вне себя от радости, потому что Фриц Адлер застрелил министра-президента Штюргка (Министр-президент Австрии Карл фон Штюргк (1859–1916) был убит 21 октября 1916 г. социалистом Фридрихом Адлером.).

В сопровождении жандармов мы прибыли в Неметовар. Нас сразу же допросили и за незаконный переход границы быстренько приговорили к двадцати четырем часам тюрьмы. А что будет потом, этого мы, конечно, знать не могли.

Так вот, друзья мои милые, вы-то, конечно, много разных тюрем повидали, но такую, как в Неметоваре, навряд ли.

Я имею в виду такую вонючую, такую грязную. Громадная параша было полна до краев, так что и крышку нельзя было закрыть. Да и от соломы, разбросанной на нарах и повсюду на полу, шло то еще амбре. И хотя мы очень устали, заснуть мы не могли: из соседней камеры доносился звон бутылок и пьяное пение. То нестройно, а то хором в восемь-десять голосов пели:

Wer wird nach meine’ Leich’ gehn? Was wird auf meinem Grob’ steh’n?

Потом шло длинное перечисление различных предметов, и, наконец:

Der Wein und das Bier das gläsern Geschirr Das wir auf meinem Grob steh’n.

(Кто будет слезы по мне проливать? Что будет на гробе моем стоять? <…> Стеклянная кружка с пивом-вином. Вот что поставят на гробе моем.

Вот так. Песня без конца и без начала. Потом шум драки, звон стекла, ссора и снова пение.

Мы слушали всё это, должно быть, около часа, когда тюремщик постучал своим огромным ключом о решетку окна, выходящего во двор. На здоровенном кольце у него висели огромные ключи. Лицо у него тоже было огромное, больше всего места на этом лице занимал рябой лиловый нос пропойцы. Тюремщик в «Летучей мыши», вы уж мне поверьте, по сравнению с ним жалкая копия.

— Есть хотите? — спросил тюремщик.

— Хотим, — ответил Адольф.

— Деньги есть?

— Есть, — снова ответил за нас Адольф.

— Ну, тогда можно гуляш.

— Принесите четыре порции, — снова за нас ответил Адольф.

Наши деньги были у него, то есть мы сами не знали, были ли это общие деньги или его собственные.

— Ладно. Пить что желаете?

— А что можно? — снова спросил только Адольф.