София Куликова – Святая грешница. Возрождение (страница 25)
Анриетта готовила себя на заклание.
Глава 3. Жизнь вслепую
Анриетта сидела на краешке кровати. Зубы стиснуты до боли, тело бил озноб. Хотя в душе она почти смирилась с предстоящим ей испытанием, внутри всё сжималось в ожидании того, что должно было сейчас произойти. Она зябко куталась в меховую накидку, не ощущая даже, как жарко натоплена комната.
Наконец, за дверью послышались знакомые тяжёлые шаркающие шаги.
Сердце гулко заколотилось.
Тихонько скрипнула дверь. Но бедной Анриетте показалось, будто комната наполнилась пронзительным скрежетом. Самые привычные звуки сейчас оглушали её.
В комнату вошёл барон. Масляный светильник подрагивал в его руке. Морщины змеились по лицу, освещённому пляшущим огоньком лампы. Движения его были неловкими и какими-то суетливыми.
Анриетта ждала, не шелохнувшись, фиксируя все детали боковым зрением, отчего создавалось ощущение нереальности происходящего.
«Ему тоже не по себе…» ― она почувствовала что-то вроде злорадства.
Правда, легче от этого не стало. И дрожь не унималась.
Барон затворил за собой дверь. Потоптавшись на пороге, он приблизился к высокой и широкой деревянной кровати, на краю которой съёжилась его молодая жена, и каким-то неестественно свистящим шёпотом прошипел:
– Ну, как, вы готовы, мадам?
Анриетта молча кивнула, с усилием сглотнув комок, образовавшийся в горле.
– В таком случае, выпейте это, мадам.
Барон протянул ей довольно увесистый флакон.
– Что это, Ваша милость?
– Измельчённые высушенные тестикулы зайца, разведённые в молоке, ― лучшее снадобье, чтобы Вы понесли мальчика.
– О, Господи, я не смогу это выпить, Ваша милость!
– Сможете! Моя первая супруга принимала это, после того, как произвела на свет двух дочерей. И родила мне наследников. Так что, пейте. Да поживей!
Анриетта взяла флакон, с отвращением принюхалась. Но ничего, кроме запаха кипячёного молока не почуяла.
Зажмурившись (как будто это могло изменить содержимое флакона) она выдохнула и залпом проглотила густую жидкость.
– Что ж… что ж… чудненько… ― бормотал барон, внимательно следя, чтобы всё снадобье было выпито.
Барон показал жене длинный кусок полотна:
– Теперь раздевайтесь. И хорошенько завяжите глаза. И чтоб никаких глупостей! ― с угрозой прошипел он. ― Я буду рядом.
Анриетта снова почувствовала, как нарастает в ней волна негодования.
«Прекрасно! Значит, всё будет происходить в его присутствии? Впрочем, не всё ли равно?!»
Стиснув зубы, она обошла стоящего, как монумент, мужа и начала молча раздеваться. Сняла меховую накидку, сбросила сюрко ― верхнее шерстяное домашнее платье-безрукавку, упавшее к её ногам. Теперь, когда на ней оставалась только котта ― нижнее платье, Анриетта заколебалась. Лишиться сейчас тёплого сукна было для неё всё равно, что расстаться с собственной кожей. Она распустила боковую шнуровку, чтобы платье стало посвободней, но снимать не стала.
Стараясь сохранять видимость спокойствия, она подчёркнуто неторопливо собрала снятую одежду и тщательно сложила её на сундуке, стоявшем у стены. Затем снова присела на краешек кровати. Мгновение поколебавшись, она приподняла подол и принялась медленно разматывать обмотки, крест-накрест обвивавшие ноги от ступней и выше колен, заменяя чулки.
Напоследок Анриетта подняла на мужа вопрошающий взгляд: может, он всё же остановит её? Но глаза его были непроницаемы. Неотрывно наблюдая за всеми этими манипуляциями, барон ни разу не пошевелился, не проронил ни звука. Что творилось за этим изборождённым морщинами лбом, в этом зачерствевшем сердце?
Анриетта отвернулась, вынула гребень и деревянные шпильки, поддерживавшие волосы. Длинные волнистые пряди рассыпались по плечам. Всё так же неспешно она заплела волосы в тугую косу и застыла в ожидании, устремив неподвижный взгляд в пол.