София Куликова – Святая грешница. Возрождение (страница 22)
Но ведь она ― не служанка! Она ― благородная дама!
«Ну и что? ― сама себя безжалостно одёрнула Анриетта. ― Ну и что?! Ты ― такая же его собственность, как и любая из женщин, живущих в этом доме. Такая же, даже больше! Твои служанки имеют куда больше возможностей распоряжаться хотя бы своим телом. А ты ― его полная, аб-со-лют-на-я собственность до конца дней своих!!!»
Анриетта не выдержала и разрыдалась.
Что ей оставалось? Разве что уповать на ту единственную, которая не могла, не должна была оставить её один на один с этой бедой. К ней, Заступнице, её мольба!
Униженная, растоптанная, Анриетта, захлёбываясь слезами, взмолилась Матери Божьей об утешении и защите.
Но слёзы, пусть даже самые жгучие и обильные, рано или поздно иссякают. А вот душа может кровоточить бесконечно…
…Анриетта приподняла голову, огляделась.
Глаза мучительно резало, как будто их засыпало песком. Она ещё окончательно не пришла в себя и потому не сразу сообразила, что сидит на холодном каменном полу. Тело затекло и окоченело.
Дом был погружен в непроницаемую тишину.
Огонь в очаге погас. Только угли ещё тлели, сохраняя в комнате жалкие остатки тепла.
Анриетта с трудом поднялась с пола, на котором так и уснула в слезах и молитве. Разворошив угли, она раздула огонь и сунула в разгоревшееся пламя пару поленьев из поленницы, которую служанка ежедневно пополняла в углу комнаты.
Озябшее тело с жадностью впитывало желанное тепло.
Немного отогревшись у очага, она юркнула в постель. Но спать уже перехотелось. Закутавшись с головой в одеяло из мягкого и густого бобрового меха, Анриетта свернулась калачиком, подтянув колени почти к самому подбородку и обхватив их руками. Её всё ещё била дрожь.
Мысли сами собой вернулись к состоявшемуся несколько часов назад разговору. Но теперь, выплеснув в слезах отчаяние, охватившее её в первые минуты, Анриетта обрела способность бесстрастно и даже как-то отстранённо, будто речь шла вовсе и не о ней, размышлять о том, как же ей быть.
Сопротивляться, отстаивая свою честь?
Но что она может? Да он попросту её выгонит! Или прикажет связать, и всё равно добьётся своего… силой!
Бежать из этого ненавистного дома, вернуться домой к родителям?
Но они не захотят, да и не посмеют принять её назад. Они с такой радостью пристроили её, избавившись от лишнего рта и хлопот о её будущем, что без колебаний отошлют блудную дочь обратно. Права супруга священны! А когда её вернут к мужу, пощады ей не видать…
Может, попробовать обратиться к кому-нибудь за помощью? Вопрос только: к кому?
К сеньору ― герцогу Филиппу? Только как ей признаться в таком позоре?! Вдруг это станет для герцога поводом для очередных насмешек над ней? И, даже, если он примет её сторону, что потом? Вполне вероятно, что Его Светлость не преминёт воспользоваться возможностью насолить упрямому барону. Но, вспомнив его наглое окружение, его издёвки и двусмысленное предложение присоединиться ко двору, Анриетта даже замотала головой. Нет, только не это! Где гарантия, что всевластный сеньор сам не захочет воспользоваться тем, что она ― в его руках. В таком случае, какая разница ― постель герцога или постель серва? А, если потом, натешившись вдоволь, он всё равно вернёт её мужу?..
Самым правильным было бы признаться духовнику, что муж принуждает её к греху. Священник не имеет права разглашать тайну исповеди, следовательно, можно не бояться позора.
Но, к чему это приведёт? Если даже святой отец по её просьбе попробует повлиять на барона, тот просто-напросто обвинит жену во лжи. А то и, в свою очередь, предъявит обвинение в супружеской неверности. И никто не поверит ей ― что стоит слово женщины против слова дворянина? Никакой суд, ни Божий, ни человеческий, не защитит жену, восставшую против мужа. Ведь Церковь требует от жён быть смиренными и не жаловаться на свою долю.
Знай бедняжка, что закон всё же давал право жене подать в суд на развод в случае, если муж несостоятелен в постели, осмелилась бы она на это? Ведь обвинённый должен был прилюдно! доказать свою мужскую состоятельность по отношению к супруге в присутствии судей, священников и зрителей. Пошла бы она на такое, чтобы обрести свободу, а вместе с ней нищету и позор, который преследовал бы её до конца её дней?