Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 75)

Темнело. В моем животе зияла пустота. Если тут и полагался обед, то, похоже, не для меня. Я представил себе, как это будет ужасно, если мне придется умереть тут, в этом месте, от голода и сгнить на грязной койке.

«Слово надежды – если», – прочитал я снова и невольно рассмеялся.

И тут я услышал шаги. Загремел засов.

– Ужин!

Я отдал утреннюю миску и получил взамен другую. Кусок зачерствевшего хлеба, кусок вонючей колбасы и сморщенный колобок, прикидывающийся яблоком, елозили по белой эмали. Это было почти неземное наслаждение.

Ночь показалась еще более тягучей, чем день. В какой-то момент лампочка под потолком погасла, и я остался наедине с собой и синей темнотой. Мои мысли унеслись куда-то в прошлое, в мое далекое детство. Мама стоит в кухне, возле стола, на лице тревога, она что-то говорит о «дикой инфляции»[78]. Летние платья под ивой в парке. Отец, играющий в шахматы. Картинки по одной всплывали у меня перед глазами и гасли. Я не заметил, как заснул, но и во сне меня не оставляли знакомые образы, переплетавшиеся с ночными видениями.

И на второе утро в камере я первым делом почувствовал боль в руке. Уголок простыни припечатался к загноившейся ране, я с трудом отодрал его, чуть не криком крича. Снова мне пришлось колотить в дверь, требуя воды, на сей раз – для мытья. Надзиратель сначала покачал головой в знак отказа, но потом кивнул, когда я сунул ему под нос разъехавшуюся грязную трещину на руке. Мне выдали тазик, в котором с бульканьем плескалась вода, и губку, которой я пользоваться не стал. Она была серой и источала неописуемо мерзкий запах.

В конце второго дня я уже не сомневался, что скоро сойду с ума. Прошедшие двое суток казались мне целым веком. Я не представлял себе, как люди могут провести в тюрьме много недель, месяцев, лет и не потерять разум. Я даже почувствовал какое-то облегчение, примешавшееся к страху, когда меня на третье утро вызвали опять на допрос.

Вместо дыма от сигареты перед комиссаром теперь расползался дым от горячего кофе в чашке. Стол был весь завален какими-то папками, бумагами, пачками черных листов, на которых были наклеены маленькие фотографии.

– Прошу, – сказал комиссар и показал рукой на стул, с которого он меня сбросил на пол три дня назад. – Как рука? – Его взгляд прошелся по моей фигуре, изучая ее, как учитель рисования изучает рисунок ученика. Я ничего не ответил. – Ты знаешь этих? – спросил он и протянул один из черных листов с фотографиями.

Два молодых человека, приблизительно моего возраста, сидели в траве. Один играл на гитаре, другой слушал, зажав в зубах колосок. Они мне были незнакомы.

– Никогда не видел, – сказал я и почувствовал, как напряжение немного спало. Слышать свой собственный голос было приятно.

Комиссар положил лист обратно в пачку, подровнял ее почти с нежностью и отправил фотографии в ящик. Потом он положил руки на стол и сомкнул указательные пальцы с большими в треугольник.

– Ладно, хорошо, – сказал он. – А вот Генрих Умрат… – Он как будто на секунду задумался. – Я, пожалуй, так сформулирую: нас интересует, насколько у вас близкие отношения.

Ловушка? Если да, то что за этим стоит? Я решил держаться выбранной линии – говорить вежливо, но неопределенно.

– Ну я знаю, что он живет рядом с нами. Здороваемся на улице или во дворе. Бывает, перекинемся словом-другим. – Я потер скулу. – Но сказать, что у нас какие-то там особо близкие отношения, – нет, нельзя.

Комиссар молча смотрел на меня. Через какое-то время мне стало от этого неприятно.

– А что с ним такое? – спросил я, отчасти потому, что меня это действительно интересовало, отчасти потому, что мне хотелось прервать молчание. Взгляд комиссара оставался загадочным.

Он сделал глоток из чашки.

– Нам так и так все известно, – сказал он. – Ты это прекрасно знаешь.

– Я даже не знаю, почему я здесь, – ответил я.

Уголок комиссарского рта слегка дрогнул, что должно было означать, вероятно, улыбку.

– Ну конечно.

Некоторое время он продолжал смотреть на меня. Потом снял трубку телефона и вызвал надзирателя, который препроводил меня назад в камеру. Я отсутствовал около пятнадцати минут. По крайней мере, обошлось без избиения.