Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 74)

– Вольф, спросите у комиссара, что нам с этим субъектом делать – спать отправить или привести к нему.

Молодой вышел из комнаты. Сквозь слегка прикрытую дверь до меня донеслись его удаляющиеся шаги. Надзиратели, похоже, были уверены в том, что никакой опасности для них я не представляю. И в общем-то они были правы. Хорошо бы только я перестал себя чувствовать зайцем, угодившим в капкан.

Старший надзиратель, расставив ноги, откинулся на стуле и положил руки на пряжку ремня. Краешек пистолета выглядывал у него из кобуры. Я действительно не представлял никакой опасности. Вот только почему я здесь? Кто на меня донес? Или никто не доносил? Мне даже стало любопытно, несмотря на все оцепенение. Или, вернее, мне хотелось ясности во всей этой истории. Знать, в чем меня обвиняют. Молодой надзиратель вернулся и показал на дверь.

– Прошу.

– Приятной беседы, – пожелал мне старший с ухмылкой и провел кончиком языка по верхним зубам, будто избавляясь от лишних крошек.

30

Я лежал на матрасе, который почти не спасал меня от железной сетки моей койки, – я чувствовал ее всем телом. Одеяло воняло плесенью и дерьмом, вот почему я натянул его только до пояса. Тусклая лампочка отбрасывала призрачный свет. В камере не было выключателя, но освещение все равно было настолько слабым, что в принципе не мешало спать – если бы я только мог спать. Я страшно устал, но окружающая обстановка как-то не располагала ко сну. Я так и не знал пока, в чем, собственно, дело. В том, что мы встречались на улице? В том, что у нас были стычки с гитлерюгендовцами? В том, что мы собрались тогда все вместе в старом городе? В нашей операции на день памяти героев 9 ноября?

В который раз я поднес левую руку к лицу, чтобы проверить, как шевелятся пальцы. Вся тыльная сторона ладони была в черно-красных подтеках, изувеченная комиссарской зажигалкой. Раны чувствительно саднили, но все, похоже, работало. Что там у меня с ухом, я не знал. Зеркало в камере отсутствовало. Во всяком случае, когда я прикрывал правое ухо рукой, левое все же что-то слышало. И на том спасибо. Я вертелся на койке, пытаясь найти удобное положение, но безрезультатно. Металлическая конструкция, числившаяся тут кроватью, издавала такие звуки, как будто она сейчас развалится на части. В конце концов я все же провалился в горьковато-тошнотворный сон.

Первое, что я почувствовал утром, была боль в руке. Второе – кисловатый вкус какой-то дряни, подступившей к горлу. Я соскользнул с матраса, благо койка была такой низкой, что железная сетка лежала почти на полу, и пополз к деревянной приземистой тумбе в углу, заменявшей горшок. Я попытался задержать дыхание, но вонь, шибанувшая меня в нос, когда я поднял крышку, была настолько нестерпимой, что меня тут же вырвало, потом еще раз. Несколько минут я колотил и царапался в дверь, требуя принести мне воды, пока наконец мне ее все-таки принесли. Надзирателя, который держал кружку, я раньше не видел. Он был невысокого роста, лицо его несло на себе некоторые признаки приветливости, так что я даже осмелился заговорить с ним.

– В чем меня обвиняют? За что меня посадили?

Надзиратель только рассмеялся и покачал головой.

– Сейчас принесу тебе завтрак, – сказал он и запер дверь.

Я поднес кружку к губам и начал пить. Вода была тухловатой, но все же взбодрила мне тело и дух. В крошечном окошке под самым потолком виднелся кусочек неба. Заглянуть в него было невозможно – слишком высоко. Приехал завтрак: кусок хлеба неопределенного цвета и немного варенья неопределенного вкуса. Но все лучше, чем ничего, грех жаловаться. «Слово надежды – если» было нацарапано на грязной стене, вероятно, ногтем.

Тянулись минуты. Часы. Иногда доносились какие-то голоса и бряканье ключей, но большую часть времени царила гнетущая суровая тишина. Ничего не происходило. Я пересчитывал кирпичи, которые выглядывали из-под осыпавшейся штукатурки. Я думал о Кетэ, вспоминал ее лицо, ее волосы, руки. Я думал о родителях. Я попытался нацарапать что-нибудь ногтем на стене, чтобы увековечить свое имя подходящей надписью, но потом оставил это занятие. Отупляющая скука постепенно подавляла страх, который я испытывал.