Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 77)

Когда я искал, куда бы мне спрятать свое сокровище, она как-то бросилась мне в глаза и буквально сама навязалась, будто крича: «Возьми меня! Возьми! Меня ведь можно снизу открыть!» Я забрался тогда на стул, сдул с нее слой пыли, разлетевшийся снежными хлопьями, и сунул в нее свернутую страницу. Там она и лежала много месяцев кряду. Я мог бы ее запросто уничтожить, так ведь нет. Осенью я еще был не таким предусмотрительным. Мысль, что гестапо может ввалиться ко мне в комнату и перерыть все мое хозяйство, мне даже в голову тогда не приходила.

Снизу музыкальная шкатулка выглядела как обычно. Желтое солнце отражалось в медной ручке, приветливо помахивавшей мне сверху. «Нет, глупости все это, – подумал я. – Если бы они нашли газету, они бы меня не выпустили ни за что и никогда. Или все же выпустили бы?» Я опять испугался, что мне расставили ловушку. Или это у меня уже просто мания преследования? Мои мысли и поступки изменились. Особенно в последние дни. Хотя не только.

Я встал ногами на стул. Ступни утонули в мягком сиденье, как будто шагнули на кочку в болоте. Я долго возился с запором, пока наконец не справился. Острые края жестянки впивались под ногти. Я заглянул внутрь. В глубине молча поблескивали игольчатый валик и гребенка из струн. «Красного знамени» не было.

Капли пота на спине докатились до ремня и потекли дальше, под брюки. Я вертел так и сяк свою банку снова и снова. Снова и снова я обшаривал крышку шкафа. Мои ноги дрожали. Я снова почувствовал бесконечную усталость.

– Ты ищешь что-то определенное?

Папа стоял в дверях. Он улыбался. Это уже было чересчур. Я обмяк, опустился на стул и расплакался. Папа приблизился и опустился на корточки. Потом он положил мне руку на плечо, в этом твердом движении было что-то странное и успокаивающее.

– Твоя газета у меня, – прошептал он. – С возвращением!

Я расплакался еще больше, мне было стыдно своих слез, но в какой-то момент это перестало иметь какое бы то ни было значение.

– Давно? – спросил я.

– Уже порядком, – ответил папа.

Значит, он за моей спиной пытался вмешаться в мою жизнь. Но и это в данный момент уже не играло никакой роли. Я как будто освободился от груза и почувствовал облегчение.

Я проспал до самого позднего вечера. Ночью мы сидели с родителями – пили чай, ели жареную картошку, шоколад, а я рассказывал. Это не было исповедью с последовательным изложением всех прегрешений или подробным отчетом о произошедших событиях – о драках я особо не распространялся, – но я поделился с ними тем, что меня действительно волновало. И это было приятно.

Несколько раз мой отец вставал и подходил к окну. Он стоял, заложив руки за спину, немного ссутулившись. Я не мог проникнуть в его мысли, хотя и пытался. Главное, что он меня слушал.

В среду я снова отправился в школу.

Как уже не раз случалось, первым, кто мне встретился, оказался Карл. Он прислонился к перилам лестницы на верхней площадке. В руках он держал «Штурмовик» – еженедельную газету, призванную, как значилось в подзаголовке, «бороться за правду»[79], но в действительности выливавшую на головы читателей тонны лжи. Мы с Паулем когда-то изрядно потешались над этой газетенкой, еще не понимая толком, насколько удручающе печально то, что многие у нас в стране вполне разделяют взгляды, тиражируемые этим мерзопакостным еженедельником. Под мышкой у Карла было зажато несколько книг.

– Вернулся? – спросил он, не отрывая взгляда от газеты.

Я шел своей дорогой.

– Надо было, чтобы они тебя подержали подольше!

Он по-прежнему смотрел на раскрытые страницы, хотя, похоже, не читал, а только делал вид. Я прошел мимо, направляясь в класс. Меня всегда удивляло и продолжало удивлять, откуда он берет информацию обо мне.

– Таких, как вы, надо всех пересажать! Упечь навсегда!

Я остановился. Потом вернулся к Карлу и вырвал из его рук «Штурмовик», так что у него остался только клочок. Он попытался подхватить разъехавшиеся книжки, но безуспешно – они посыпались на площадку и поскакали по ступенькам вниз. Раздался возмущенный возглас.

– Закрой наконец свою варежку! Причем навсегда! – рявкнул я.