Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 41)

Медленно я пошел дальше. Гитлерюгендовец растворился в толпе. Я считал боковые улицы. Альбертинер-штрассе. Кальвизиусштрассе.

Вдруг я услышал свист за спиной. Я обернулся, ища глазами источник звука, и увидел девочку, которая приближалась ко мне. Она была в черной вязаной кофточке с зеленой и красной каймой, на шее – красный платок. Все остальное было как у меня: кожаные короткие штаны на лямках, под кофтой – рубашка, белые гольфы, коричневые башмаки. Я сразу же узнал ее. На Малой ярмарке тогда я первый раз в жизни увидел девочек, постриженных под мальчиков. Первый, но, похоже, не последний.

– А я тебя знаю, – сказала она еще издалека. – Ты ведь дружок Рихарда, да?

Теперь она стояла передо мной.

– Привет, – сказал я. – Да.

– Чего ты тут делаешь? Ты сам откуда? Ты ведь живешь где-то в другом месте? Или все-таки в нашем районе?

– Не, – ответил я. – В Конневице. У нас там что-то обстановочка испортилась. Захотелось прогуляться спокойно. Вас заодно навестить.

Девочка кивнула.

– Понятно. Родители напрягают?

– Есть такое, – сказал я. – Кстати, меня зовут Харро, – представился я и протянул ей руку.

– Кетэ, – сказала она, пожимая мне руку. Ладошка у нее была теплой.

Я разглядывал ее лицо. Все в нем было чуть мелковатым: подбородок, нос, рот. Только серо-зеленые глаза выделялись. Ее мальчишеский облик сбивал меня с толку. Но лицо ее мне понравилось. Оно как-то трогало меня, вызывая где-то в глубине моей души, в самом потаенном ее уголке, теплые чувства.

Мы пошли вместе по Шлагетерштрассе. Люди расступались перед нами, как будто Кетэ расчищала нам дорогу невидимой дубиной. За спиной у нас раздавалось шипение, словно кто-то нес следом за нами корзинку со змеями. Кетэ, похоже, все это нисколько не волновало.

– Шикарно у вас тут на Репербане, – сказал я, чтобы отвлечь внимание от шипения.

– Ничего, терпимо, – протянула Кетэ. – Шлагетер, наверное, лопнул бы от злости, если б знал, кто тут по его улице шатается.

– Шлагетер, Шлагетер… А кто это? – спросил я.

– Как?! Ты не знаешь рурского мученика?! – Кетэ остановилась, уперев руки в боки. – Героя отечества?! Первого солдата Третьего рейха?! – Она ухмылялась. Зубы у нее тоже были мелкими.

– Я знаю только Адольфа, – ответил я. – Живу на улице, названной его именем.

Кетэ потерла себе лоб.

– Адольф, Адольф… А кто это?

Мы прыснули и зашлись в кудахчущем смехе.

Время промелькнуло, как яркая вспышка на небе перед грозой. Мы гуляли. Рассказывали друг другу всякую всячину. Ели мороженое. Мы не задавали друг другу никаких личных вопросов, но между нами установилась какая-то прочная связь. Мы были просто рядом. Без всяких задних мыслей, без всяких оценок. Это было совсем не так, как с требовательной и несколько властной Хильмой, и уж совсем не так, как с Жозефиной, общаясь с которой я всякий раз терялся, не зная, что там скрывается за прекрасным фасадом.

К вечеру площадка перед Центральным кинотеатром в несколько минут заполнилась линденаускими. Народу у них значительно больше, чем у нас, отметил я. Кетэ представила мне тех, кого я не знал. У нас у всех была одинаковая одежда. Наш тайный союз, новая семья разрасталась. Неприятности с родителями сдулись, как воздушный шарик, и растворились в воздухе.

Я уже собирался уходить, когда появился Макс.

– Что, решил поискать приключений? – спросил он своим звонким голосом. – Не ты один такой. Я вот сегодня смотался в Голис, это на северо-западе. Наши там собираются у Фридрихскирхе, народу у них – тьма. Только сегодня узнал. Хотят вот с нами встретиться. Чтобы все сошлись. Все-все. В каком-нибудь центральном месте. В старом городе!

Макс сиял. Тьма наших. Прямо дух захватывает, когда представишь себе, как десятки молодых людей из разных уголков города стекаются в центр и прогуливаются по сверкающей Петерштрассе. И все же я немного сомневался, что это будет действительно хорошо.

В следующее воскресенье в Конневице состоялось обсуждение не менее волнующих и не менее рискованных планов. Хильма предложила устроить что-нибудь 9 ноября, в день, когда страна вспоминала погибших во время Пивного путча[52], чтобы так отметить этот всенародный «праздник», который теперь назывался Днем движения.