Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 42)

– Не, сдергивать знамена – это чистой воды глупость, – сказал Генрих. – Их ведь высоко развешивают, на уровне вторых этажей. Или ты собираешься ночью с лестницей по городу шастать? Тогда уж можешь сразу добровольно прямым ходом отправиться в полицию.

Хильма скрестила руки на груди.

– Да, с лестницей не набегаешься, – согласилась она, сморщив нос. – Хотя все равно. Содрать бы флаги хотя бы с домов на Конневицкой площади. Было бы здорово.

– Было бы… – повторила за ней Жозефина, затягиваясь сигаретой. Легкий дымок скользнул по губам. – Может, и здорово, но затея все равно дурацкая. Слишком много времени займет. Потому что нас мало.

Обсудили еще какие-то варианты. Но все отвергли.

– А что, если использовать доску для объявлений возле аптеки? – предложил Эдгар. – Попытаться как-то снять защитное стекло, выковырять оттуда весь пропагандистский хлам и засунуть что-нибудь свое.

Рихард рассмеялся, обнажив белые зубы, которые на фоне его загорелого лица сверкали, как бриллианты в горчичном соусе.

– Отличная мысль! – сказал он. – А если не получится снять, можно будет просто разбить стекло, и дело с концом!

– Можно, но не нужно, – сухо ответил Эдгар. – Лучше обойтись без битья. Не так быстро заметят, понимаешь?

Рихард опять рассмеялся.

– Ну а чем мы заменим их листовки? – поинтересовался я.

– Понятия не имею, – сказал Эдгар и пожал плечами. – Какой-нибудь фельетон на злобу дня. Что-нибудь ироническое. И чтобы не сразу было понятно.

Жозефина тем временем докурила свою сигарету и потушила окурок изящной туфелькой.

– Мне нравится, – сказала она. – Небезопасно, конечно, но вполне исполнимо. Правда, пока не знаю, хочу ли я в этом участвовать.

– Я хочу, – вступил в разговор Генрих. – Только давайте еще куда-нибудь повесим. Что такое одна доска – усилий много, а толку чуть.

– Есть еще доска на педагогическом институте, на Элизенштрассе, – вспомнила Хильма.

– И возле Андреевской церкви! – добавил я.

Генрих кивнул.

– Еще какие-нибудь идеи есть? – спросил Эдгар. Никто не отозвался. – Тогда хорошо, будем считать, что договорились. Встречаемся в ночь на 9 ноября, ровно в двенадцать. Здесь, у церкви. На велосипедах.

– Вот повеселимся, – просипел Пит, который все это время молчал. – А кто текст у нас сочинит?

– Это я возьму на себя, – ответил Эдгар. – А Харро мне поможет.

У меня не было ни малейшего представления, как пишут фельетон на злобу дня, но я с готовностью кивнул.

18

Несколько дней кряду я читал разную печатную продукцию, которую только мог добыть. Я пересмотрел все старые выпуски «Иллюстрированной республиканской газеты», внимательно изучил нынешние газеты и два вечера потратил на то, чтобы перешерстить весь архив брата Хильмы. Я надеялся обнаружить хоть что-то вдохновляющее для нашего задуманного дела. Я надеялся, что мне хоть что-то попадется, выпорхнет со страниц и залетит ко мне, как залетает по ошибке воробей в открытое окно. Но воробей не прилетал.

Мы договорились с Эдгаром встретиться у него. Его дом находился ближе к центру, у Конневицкого вокзала. На первом этаже слева продавали молоко, справа располагалась квартира Эдгара, где он жил вместе с родителями и младшей сестрой. Лени было всего восемь, но она оказалась девочкой смышленой и понятливой. Когда Эдгар попросил ее пойти погулять перед домом, потому что нам, дескать, нужно спокойно поработать, она послушно согласилась и вышла из комнаты бодрым шагом, от которого у нее на спине запрыгали косицы.

Квартира у них была тесноватая, но удобная. По стенам в гостиной стояли диван, два кресла, столик для рукоделия и курительный столик. На обеденном столе, посередине, лежала уже приготовленная заранее грифельная доска. В воздухе чувствовался слабый привкус трубочного табака.

Мы сели друг против друга. Посмотрели друг другу в глаза. И рассмеялись.

– Прошу вас, господин государственный советник, – сказал Эдгар. – Приступим к составлению нового Версальского договора![53]

Мы снова прыснули от смеха. Эдгар побарабанил пальцами по доске.

– Значит, так. День движения, – сказал он. – Что нам это говорит? Вокруг чего мы будем строить наш текст?