Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 40)

И снова Пит принялся дергать меня за разные части тела. Руки уже болели, хотя мы еще даже не приступили к главному.

– Распредели вес! Представь себе, что ты врос корнями в землю! Готов?

Пит ткнул меня в грудь. Удар обжег меня. Я покачнулся, но не упал. Пит кивнул.

– Правильно! Стоять твердо, но не зажиматься. Твердо и расслабленно. Главное – сосредоточиться! Ну а теперь давай посмотрим, как нужно укрываться и уклоняться.

Целый час, если не два, я мучался, выполняя разные задания по предложенной Питом программе. В какой-то момент я почувствовал, что теперь у меня каждый мускул натянут, как струна на скрипке. Кофту я давно уже бросил на ступеньки. Но все равно пот стекал с меня градом, и капли, падая на землю, складывались в причудливые узоры. Пит был разговорчив как никогда. Он засыпал меня разными объяснениями, вбивая мне в голову разные правила, хотя в голове у меня уже давно мигали желтые предостерегающие огни. А когда я, выполняя упражнение на комбинацию ударов, скорее случайно, чем в результате применения технического приема нашел у него дырку в обороне и попал ему в живот, он даже рассмеялся. Смеющийся Пит! И это я, я его развеселил! Такое мне не могло присниться даже в самом фантастическом сне!

17

Ретивый Эрих не оставлял нас в покое. Мама и доктор Хаусман явно держали меня под наблюдением. А меня разбирало любопытство. Чтобы удовлетворить его, я сделал самое простое: взял и поехал в Линденау.

Осенний воздух пах лесом и грибами. И этот воздух был теплым. Я ехал на велосипеде вдоль реки через Конневицкий лес. За площадью у Малой ярмарки пошли незнакомые места, от вида которых я почувствовал себя не в своей тарелке. Чужие дома пялились на меня с двух сторон. Дороги я не знал и потому просто покатил наугад, держась трамвайных путей.

Вскоре я добрался до треугольной площади. Линденауский рынок. Девятнадцатый трамвай с лязганьем обогнал меня. Я поехал за ним. Из трамвая на меня глядели какие-то ребятишки, прижав носы к стеклам. Они были похожи на свинок. Я скорчил им рожу. Они рассмеялись. Вагоны исчезли за поворотом. «Шлагетерштрассе» – было написано на углу одного дома, внушительного дворца из желтого кирпича, украшенного башенками.

Я слез с велосипеда, приторочил его к уличному фонарю, закрыл замок и пошел. Макс назвал эту улицу Репербаном. Репербан, знаменитая торговая улица в Гамбурге. Я никогда ее не видел, но именно такой и представлял себе. По обе стороны, на сколько хватало глаз, тянулась сплошная череда магазинов и ресторанов, которые стояли вплотную друг к другу, будто взявшись под ручку. По тротуарам текла толпа, кто-то спешил, кто-то двигался прогулочным шагом. Множество людей. И шум.

В витрине одного небольшого магазинчика с товарами местного производства я обнаружил картонку, на которой красовалось милое приветствие посетителям: «Евреи нежелательны». По этой части Линденау, похоже, не слишком отличался от остальных районов города.

Через несколько шагов меня остановил какой-то старик в потрепанной одежде и попросил несколько пфеннигов. Он говорил так неразборчиво, что я не сразу его понял. При этом он все время нервно оглядывался, озирался – наверное, с головой у него было не в порядке. А с чем у нас вообще порядок? Я знал эти песни о том, что попрошайничество – вредоносная общественная язва и что не следует подавать этим бедолагам ни гроша, ибо такие подаяния лишь разлагают работу государственных органов опеки и призрения, организованную якобы наилучшим образом. Медный пятак перекочевал из одного кармана в другой. Перекошенное лицо старика просветлело.

– Удачи вам, – прошелестел он и побрел своей дорогой, предварительно посмотрев налево, направо и снова налево.

«Вам?» – удивился я.

Метров через сто улица резко свернула вбок. На доме под номером 11 сверкали большие черные буквы на бежевом фоне, из которых складывалась вывеска «Центральный кинотеатр». Все стены тут были завешаны киноафишами. Вероятно, это и есть то самое место, о котором говорил Макс. Но как-то здесь было пусто. Я повертел головой. На противоположной стороне улицы обнаружился гитлерюгендовец. Заметив меня, он наморщил лоб. Я отвел взгляд. Район был чужой.