Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 35)

– С велосипеда грохнулся, – ответил я. А что еще я мог сказать?

Сверлящий взгляд мамы впился мне в затылок.

– Когда? Где? Как? – ее вопросы звучали как пощечины.

Я объяснил, что ехал, мол, домой через лес, зацепился за корень и потерял равновесие.

Мама неодобрительно покачала головой. Я сам себе казался маленьким мальчиком.

– Но Генрих-то тебе хотя бы помог? А кто еще был с вами? – спросила мама. Голова у меня раскалывалась на части.

– Конечно помог, – сказал я. – А других ты не знаешь. Чего спрашивать.

– Вы что там, напились? – не отступалась мама.

– Что за глупости! – возмутился я. – Чтобы я напивался – да никогда! – Я изобразил на лице негодование.

– Ладно. Тогда одевайся, и пойдем к Георгу, – распорядилась мама и помахала у меня перед носом указательным пальцем.

Доктор Георг Хаусман, друг моих родителей, жил недалеко от нас. Его квартира и приемный кабинет находились в угловом доме на Пегауэрштрассе, прямо над Рейхсбанком. Я очень сомневался в том, что он обрадуется нашему визиту в выходной день. Хотя, с другой стороны, он же не мой знакомый и меня не должно волновать, разозлится он там или нет. То, что я увидел в зеркале, производило все-таки тяжелое впечатление. Поэтому, наверное, было бы разумно показаться какому-нибудь знающему человеку.

Дверь нам открыла горничная доктора Хаусмана – круглая тетечка с белой наколкой в волосах и в белом фартуке. Сколько я себя помнил, она жила при докторе Хаусмане, что давало повод для бесконечных соседских пересудов и разных двусмысленных предположений. Доктор как раз сидел за завтраком.

– Доброе утро, Элла. Не ожидал тебя увидеть! – Доктор кивнул в мою сторону. – Что случилось с твоим сыном?

Два кулачка скомкали две маленькие салфетки, доктор поднялся из-за стола и поздоровался с нами за руку. Его рукопожатие оказалось мягким. Теперь было видно, что он на голову ниже нас.

– Прости, что мы к тебе явились в воскресенье, – сказала мама, – но Харро ночью упал с велосипеда. Я не могла ждать до завтрашнего дня, когда его увидела.

Доктор что-то такое пробормотал булькающим голосом.

– Значит, упал с велосипеда, – сказал он, и по нему было не видно, поверил он в это или нет. Я кивнул. Он попросил меня сесть. Затем он принялся изучать мою физиономию, как какой-нибудь археолог, его пальцы осторожно ощупывали глазные пазухи.

– Н-да, Харро, – сказал он наконец. – У тебя тут перелом. – Он покачал головой. – Вправлять не будем, само срастется. Я наложу тебе повязку.

Доктор вышел из комнаты и скоро вернулся, неся в руках ножницы, пластырь и бинт. Затем он приступил к делу. Он медленно приклеивал бинты слой за слоем, нарезая аккуратные полоски; самая широкая пошла на лоб. При этом он все время беседовал с мамой – разговор шел о некоем недавно умершем господине Генрихе Риккерте[51] и его теориях. Я не понимал ни слова.

Закончив перевязку, доктор Хаусман отступил на два шага назад и внимательно оглядел меня, выпятив нижнюю губу. Кажется, он был вполне доволен результатом. Но тут какая-то тень пробежала по его лицу, как будто кто-то на мгновение заслонил окно.

– А скажи мне, Харро, – начал он, – вот эти твои штаны и эта рубашка… У нас в квартале теперь ходят такие подростки. Тоже вот так наряжаются. Ты с ними, часом, не знаком? Они еще собираются там, у кинотеатра, ты туда не ходишь? – Он показал рукой на стену в направлении Пегауэрштрассе.

Я отрицательно покачал головой.

– Нет, – сказал я. – Понятия не имею, о чем вы. Ничего не знаю.

Доктор намотал себе на палец кусок бинта и затянул так туго, что палец побелел.

– Я думал, что такой наряд что-то значит, – сказал он. – Ошибся, стало быть.

Я кивнул.

По дороге домой моя мама посмотрела на меня таким же сумрачным взглядом:

– Надеюсь, что у тебя действительно нет ничего общего с этими бездельниками.

– Конечно нет, – заверил я. – Я даже не представляю себе, о чем вы говорите.

Голос мой звучал твердо, но в груди у меня все сжималось. Всего несколько часов назад я подрался с представителями власти. Но рассказать об этом честно маме я не мог. Странные дела происходили со мной. Странным было и то, что не происходило. Мне совершенно не хотелось, чтобы у меня дома было так, как у Жозефины, – я этого не допущу, таково было мое решение. Остаток дня мне пришлось провести дома.