Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 37)

Урок закончился. Господин Франк остановил игру. Ничья. Я видел, что Карл вне себя от ярости. У него даже скулы свело и желваки ходили ходуном. Он подошел к учителю и всё что-то говорил, говорил, размахивал руками. Я уже думал, что сейчас он огребет еще одну оплеуху. И в этот момент, совершенно неожиданно для себя, я почувствовал, как во мне проклюнулось нечто вроде симпатии по отношению к нему. Ему просто не хватает признания. В этом его проблема. Хотя он всячески старается ее скрыть. «В сущности, ты мог бы быть и на нашей стороне», – подумал я и тут же отмел эту странную мысль. Неужели все так просто?

К вечеру у нас в квартире раздался звонок в дверь. Я никого не ждал, да и вообще ко мне редко кто заходил, поэтому я проигнорировал дребезжание. Но когда из коридора до меня донесся приглушенный голос отца, а следом я услышал голос Генриха, я скакнул как заяц и вылетел из комнаты.

– Вот это да! – сказал Генрих, но тут же сообразил, что отец стоит рядом, и чинно поприветствовал меня: – Здравствуй! – сказал он, подобравшись. – Забежал узнать, как ты.

Вот так мы и стояли: Генрих при входе, я – на пороге своей комнаты, между нами – отец. Генрих был в рабочей одежде, весь черный как трубочист в конце рабочего дня. В отличие от Фридриха, мой папа был совершенно не готов приглашать в квартиру неведомого гостя. Тем более в таком виде.

– Проходи, – сказал я.

Отец молчал. Пройдя ко мне в комнату, Генрих предусмотрительно сел на деревянный стул без обивки. Я затворил дверь.

– Дурацкий день, – сказал Генрих и рассмеялся. – А у тебя? Все нормально? Повязка зашибись! К врачу ходил?

Я кивнул.

– Мама потащила меня к доктору Хаусману. Он живет в доме, где Рейхсбанк. С прекрасным видом на кинотеатр. Все допытывался, не вожусь ли я с теми парнями, которые там собираются. Прямо при маме!

Я говорил как радио, у которого кто-то решил постепенно убавить звук. Последняя фраза прозвучала совсем уже нечленораздельно – одно шипение. Я мерял комнату шагами.

– И что дальше? – спросил Генрих.

– Что-что, – ответил я шепотом. – Отпирался как мог. Для него и моей мамы это всё бездельники; в смысле, это мы бездельники. – Я сел. – Боюсь, что теперь за мной станут усиленно наблюдать.

Генрих вытянул ноги и откинулся на стуле. Деревяшки выразили неудовольствие.

– Ну и ладно, – сказал он. – Будем встречаться за церковью пока. Владелец кинотеатра только порадуется. Он вчера как раз на нас жаловался. Мы, дескать, мешаем проходу в кинотеатр! Отпугиваем публику! – Генрих скорчил гримасу. – Хотя наоборот, он должен еще сказать спасибо – благодаря нам вон сколько народу в его лавочку подгребает.

Я усмехнулся. Именно это мне очень нравилось в Генрихе. Его невозмутимость и спокойствие. Понимание. Он никогда не станет умничать, читать мне лекции о том, что нужно освободиться от родительского надзора, и давать советы, как это сделать.

– Есть еще новости, – сказал он. Я наклонил к нему голову. – Мы с Хильмой теперь пара!

Я улыбнулся и кивнул. Повышенный интерес Хильмы к Генриху трудно было не заметить – это то же самое, как не заметить памятник Битве народов. Я был рад за них.

– Поздравляю! – сказал я и добавил в шутку: – Желаю вам жить долго и счастливо!

Генрих повертел пальцем у виска.

– Не торопи события! – сказал он. Тут он как-то весь оживился и спросил: – А как у тебя с этим? Ну, с девочками, я имею в виду.

– Да особо никак, – ответил я. – За ручку гулял раз-другой…

– И всё?

– А что еще?

– Неужели это все твои подвиги? – Генрих расплылся в хитрой клоунской улыбке.

– Все, – ответил я.

Клоун хлопнул себя по коленке. Взметнулась угольная пыль и посыпалась на пол.

– А я еще Хильме говорил: Харро – он только прикидывается зайчиком. – Генрих наклонился вперед и ткнул меня кулаком в грудь, как тогда, у Конневицкого креста. Хорошо, что я сидел. – Ничего, это мы быстро исправим. Да, кстати, тут Жозефина приходила. Спрашивала о тебе.

– Ну и что?

– А то, что наша благородная дама никогда ни о ком не спрашивает. В первый раз. Так что не тушуйся! Действуй! Понял?

Я кивнул. Хотя я и не знал, в каком направлении мне следует действовать. А главное – как.