Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 34)
– Я тоже так считаю, – вступил в разговор один из линденауских, который обращал на себя внимание широченным отложным воротничком рубашки на полплеча, как на известном портрете Шиллера[46]. – Самоуправление будет функционировать только в том случае, если его понимать как процесс – процесс, в который вовлечены абсолютно все, даже отпетые эгоисты. – При последнем слове он нарисовал в воздухе кавычки. – Человек ведь существо динамичное и постоянно развивающееся.
– Меня-то все это привлекает как повод задуматься об альтернативных формах общественного устройства, – сказал Макс.
– Да уж точно, задуматься не мешает, – поддержал его Эдгар. – В любом случае, любая альтернатива лучше, чем то, что мы имеем сейчас. Государство должно гарантировать свободу. Иначе оно не имеет права на существование.
Вот так мы упражнялись в философствовании. И никто ни над кем не потешался за его высказывания. Так прошло несколько часов, пока наконец над рекой не распластался туман, заползавший теперь и на берег. Холод начал пробирать до самых костей. Мы поднялись и стали прощаться. Чувство общности, ощущение, что ты не одинок, накрывало теплым покровом, согревая сердца.
И тут вдруг раздалась песня. Пела Хильма. Прежде мы всё выбирали разные рабочие песни, в текстах которых было много боевого задора. Эта же была совсем другой.
Мы исполнили ее два раза подряд, во второй раз уже подпевали все. Наши зычные дружные голоса разливались над рекой, как будто мы соединились с хором донских казаков и выступаем под личным управлением Сергея Жарова[48]. Кто-то рокотал басом, кто-то пускал соловьиные трели, все вместе звучало просто потрясающе.
– Ну ладно, пора и сматываться отсюда, – сказал Генрих, когда затихли наши голоса. – Наш концерт, наверное, был слышен даже в центре города.
Все рассмеялись.
– До скорого! – сказал Макс. – На ярмарке отметились, теперь приходите к нам на Репербан![49] Шлагетер-штрассе[50], возле кинотеатра. Или найдете нас где-нибудь между Мерзебургерштрассе и Евангелической больницей. Там, где девятнадцатый и двадцать седьмой ходят из города. Не потеряемся.
Он послал два воздушных поцелуя. Один левой рукой, другой – правой. На этом наши группы разошлись и скрылись в темноте.
15
Я лежал в кровати. Мой нос исходил на крик. Я привык спать на животе, одну ногу подожму, другую вытяну и сплю так. Но такое положение совершенно не устраивало мой поврежденный орган обоняния. Я перевернулся на спину и прижал ладони к щекам. Тянуть и покалывать между бровями перестало. Но сон так и не шел ко мне.
Только часа в два или три я наконец заснул. Мне снились Жозефина и я, как мы бежим по берегу Эльстербеккена, а вокруг одни сплошные гитлерюгендовцы. Они стояли и махали нам своими черно-золотыми повязками. А с другого берега мне что-то кричала мама.
– Боже ты мой, что у тебя за вид?!
Мама стояла возле моей кровати. Мне понадобилось некоторое время, чтобы сообразить, что к чему.
– А?
– Вот решила заглянуть к тебе. Ты никогда так долго не залеживаешься! Что случилось?
– Чего? – выдавил я из себя, моргая глазами, перед которыми лопались какие-то мыльные пузыри.
– Слушай, Харро! Хватит придуриваться!
На лбу у мамы чернели глубокие морщины. Я пошел к зеркалу. Парень, который смотрел на меня оттуда, был мне совершенно незнаком. Волосы всклокочены, нос распух, как груша, а под глазами справа и слева фиолетовые подтеки расползались географической картой мира. Я потерял дар речи.
– Ну так что? – услышал я мамин голос.
Мама стояла рядом руки в боки.