Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 33)

– Давайте пойдем уже отсюда, – сказал Эдгар.

Он подошел к Питу и похлопал его по руке. Пит ощерился. На какую-то долю секунды мне открылась вся ярость, накопившаяся в нем.

Пит развернулся и пошагал прочь. Линденауские потянулись за ним. Макс отвесил поклон.

– Еще увидимся, – сказал он.

Мы поспешили убраться отсюда поскорее. Подталкивая друг друга, мы бежали гурьбой. В голове у меня все вертелось каруселью, но на ногах я кое-как держался.

– Мне сюда, – сказал Вилли, когда мы дошли до того места, где будки и лотки сворачивали вбок от главной дороги. – Попробую найти своих. Где встретимся?

– На берегу. На Гендель-уфер[45], – предложил Макс.

– На Гендель-уфер? – переспросил Вилли.

– Возле Пальмового парка, – пояснил Эдгар.

Вилли кивнул и погладил себя по груди, расправляя невидимые складки, – казалось, будто это он так себя успокаивает. Широким шагом он направился к боковому переулку с будками и лотками и скоро исчез из виду. С той стороны, откуда мы только что сбежали, донесся вой сирены. Наверное, полиция. А может быть, и нет. Мы помчались дальше. По дороге мы все время оглядывались. Но за нами, похоже, никто не гнался. Наконец мы добрались до выхода с ярмарки, выскочили на площадь, миновали Франкфуртер-штрассе, нырнули в кусты, сбежали по склону, и вот мы уже на берегу.

Мы ждали. Склон отгораживал нас от шума улицы и ярмарки. Слышался только тихий плеск воды. Пит подошел к самой кромке.

– Покажи-ка твой нос, – деловито сказал Макс с видом специалиста.

Его физиономия служила убедительным доказательством того, что у него по этой части огромный опыт, и потому я с готовностью подставил ему голову. Ощупывавшая меня рука пахла табаком.

– Нормально, – сказал он. – Обойдешься без врача. Все кости на своих местах. – Он усмехнулся и добавил: – В общем и целом.

– Но положить что-нибудь холодное не помешает, – сказал Пит, протягивая мне мокрый носовой платок, с которого тут же натекла лужа возле моих ботинок.

Я прижал платок к переносице и от обалдения даже забыл поблагодарить.

Тянулись минуты. Тут в кустах зашуршало, и по откосу сбежали остальные члены нашей команды, как стайка лис, вышедших на ночную охоту. Вилли умудрился всех найти.

Остаток вечера мы провели все вместе. Расположившись на траве и на скамейках, мы смотрели на воду, на поверхности которой плясала луна, принимая причудливые формы; мы болтали, смеялись и пели. Друг с другом мы чувствовали себя в безопасности. В нашем кругу не существовало того, что принято было называть «немецким взглядом», за которым скрывались вечная тревога и подозрительность – не подслушивает ли кто тебя и не побежит ли кто на тебя сейчас доносить. Мы доверялись собственной интуиции. Хотя многих из линденауской группы мы, конневицкие, видели впервые. И, наверное, это было несколько легкомысленно с нашей стороны.

Оказалось, что Макс каждый день слушает Би-би-си и «Радио Москвы». Он много нам порассказал о гражданской войне и революции в Испании. Я мало что знал об этом, почти ничего. Государственные газеты в счет не шли. Тем более интересно было услышать о том, что замалчивалось нацистской печатью. О перестройке и коллективизации в сельском хозяйстве, об индустриализации и товаропроизводстве, о вытеснении вооруженных фашистских отрядов чуть ли не голыми руками, о попытках воплотить в жизнь идею построения общества, в котором главенствовали бы свобода и равенство, – с восторгом слушал я все эти рассказы Макса, напоминавшие какие-то утопические романы, хотя в действительности рассказанное происходило тут, рядом, всего в нескольких сотнях километров от нас.

– В Каталонии, говорят, люди теперь обходятся без денег, – просвещал нас Макс. – Никаких зарплат. Никто ничего не покупает, а получает от общества, от коллектива. Здорово, правда?

– Ну не знаю, – сказал Рихард, явно не разделяя воодушевление своего старого приятеля. – Такой принцип распределения таит в себе опасность злоупотреблений. Ведь в каждом человеке сидит эгоист, разве нет?

– Человеческий эгоизм происходит от зависти, – подала голос Хильма. – От зависти и злости. И страха. Страха остаться без ничего. Если все будут иметь доступ ко всему, то людям придется кардинально изменить свой образ мыслей, так ведь?