Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 97)
Эрл фыркает:
– Кто тебе это сказал?
– Моя учительница по ИЗО.
Он качает головой:
– А она художница?
Я об этом раньше не задумывалась. Я никогда не видела чего-то, что создала мисс Смит. Мама возвращается к своей пицце. Я хочу рассказать Эрлу все, но просто отвечаю на вопрос.
– Нет, не думаю, – говорю я.
Эрл медленно кивает.
Мама говорит:
– И давно Брюс в Филадельфии?
– Со вчера, – отвечаем мы с Эрлом в унисон. Он – спокойно. Я – со злостью. Он смотрит на меня и улыбается, и я понятия не имею почему. Моей злости это не умаляет. Я думаю: может, это Эрл за мной ходил, а не наоборот? И это – искусство. Все в мире – искусство.
Примерно сейчас
Вот почему я люблю мастерить и создавать: потому что, когда я родилась, все вокруг уже было сделано для меня. Творчество, искусство позволяет мне окружить себя чем-то другим. Чем-то новым. Чем-то настоящим. Чем-то моим.
Не знаю, значит ли это, что я могла бы стать хорошим архитектором. Или автомехаником. Или плотником. Мне просто нравится создавать реальные вещи.
Я считаю, это побочный эффект того, что я выросла из зерна, посаженного на лжи.
Я считаю, это побочный эффект того, что я родилась в развалинах, – моя нужда создавать.
По дороге от Спрус-стрит мама помалкивает. Я говорю:
– Я думаю, вам с папой надо развестись.
– Тебе шестнадцать лет, – говорит она.
Мне шестнадцать, мне десять, мне двадцать три, мне сорок. После вчерашнего вечера с Брюсом я все поняла.
– Это не значит, что я дура.
– Это значит, что ты мало понимаешь в разводе.
– Ты его хоть любишь? – спрашиваю я.
Мама вздыхает.
– Не думаю, – признается она. – Хотя нет, точно. Не люблю. Правда, это ужасно?
– Ну, не настолько.
– Ужасно, – говорит она. На глазах у нее слезы.
– Не так уж, – говорю я. – Правда освобождает, да?
– Легко сказать.
Мама идет слишком быстро. Я решаю замедлиться, чтобы проверить, заметит она или нет. Не замечает. Не оглядывается. Ничего больше не делает, только смотрит по сторонам на перекрестках, переходя дорогу. Я теряю ее из виду и останавливаюсь. Стою на углу Пайн-стрит и 17-й. Никого нет. Мимо не проходят болтающие друзья. Не несут в класс неповоротливые черные портфолио студенты. Не выгуливают собак хозяева. Никого. Я поднимаю голову к небу и чувствую себя как под микроскопом.