Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 88)

– Я не могу сегодня прийти домой, – говорю я.

– Придется, – говорит Брюс. – Родители будут волноваться.

– Тебя не было дома шесть лет, и они не волнуются.

– Мне не шестнадцать лет.

– Мама водила меня сегодня по магазинам. Как будто все нормально.

– Все и есть нормально. То, о чем мы с тобой говорили, – давнее дело. Это было столько лет назад. Я оправился. Мама оправилась. Все…

– Мама не оправилась, – перебиваю я. – Она до сих пор с ним живет. Ей приходится постоянно его терпеть.

Когда узнаёшь правду с опозданием, пропускаешь весь свой жизненный опыт через новую мясорубку. И получаешь совершенно новое мясо. Тот кусочек салфетки – это был тест. Вот так выглядит абьюз – недели ждать, пока твоя жена скажет: «Почему ты не можешь убрать этот кусочек салфетки?» – и все, чтобы назвать ее сукой. Это ловушка. Все папины действия – это ловушка. Каждое пожатие плеч, каждый вечер, когда он смотрел телевизор, пока в раковине мокла посуда, – все это ловушка. И мама знает, конечно. Как она может не знать после двадцати шести лет?

Я вспоминаю каждый раз, когда папа петушился рядом с мамой. Пытаюсь представить себе ее реакцию. Она как будто уменьшалась. Теперь я понимаю. Я понимаю, что ударить человека – это то же самое, что орать на него. То же самое, что пудрить ему мозги. Это ловушки и приманка, и весь вот этот сложноопределимый эмоциональный абьюз. Вот почему я никому не говорила о мисс Смит. Вот почему я не восприняла свой головной убор серьезно. Абьюз хитрый. Он прячется под другими словами и действиями. Это – власть. Абьюз всегда про это. Кусочек салфетки – это власть.

Некоторое время мы разговариваем на легкие темы. Я пытаюсь смотреть на Брюса как на брата, а не как на жертву. Он – парень, который давал мне выигрывать половину наших игр в настольный теннис в Мехико. Он – брат, который показал мне падучие звезды.

Он рассказывает мне об Орегоне и о том, как ему там нравится. Он говорит, что люди там другие: сложно объяснить чем, но другие. Говорит, что там часто идет дождь. Я думаю, не сказать ли ему, что я Зонтик, но решаю не говорить. Он рассказывает мне про работу, про своих детей. Он так их называет – «мои дети». Рассказывает про одиннадцатилетнюю девочку, которая зависима от ##############, и про пятнадцатилетнего мальчика, которого уже несколько раз арестовывали за поджоги. Он рассказывает об этом так, как мама рассказывает о разных предметах, которые ей приходилось доставать из ректального отверстия пациентов. Он счастлив – своей работой, своей жизнью.

– Здорово, наверное, так твердо знать, чем ты хочешь заниматься, – говорю я.

– Тебе всего шестнадцать. Еще сориентируешься.

Брюс просит принести десертное меню, хотя я не доела даже половины своих равиоли. Они вкусные, но я не голодна. Брюс настаивает на торте.

– Лучший шоколадный торт в городе, Сара. Поверь мне.

Я делаю глубокий вдох. Я думаю о маме со сломанной рукой. Думаю о том, сколько раз слышала, как мама говорит: «Да дай мне уже поспать!»

– Ты с этим свыкнешься, – говорит Брюс. – Обещаю.

Я все еще занята прокручиванием жизни через мясорубку. Мясо на выходе ничего не дает. Я просто сижу и кручу мясо.

– Привет, Сара. Это Брюс. Я хочу спросить, что случилось в школе.

– Привет, Брюс. Это Сара. Я сейчас немножко застряла на том факте, что вся моя жизнь построена на лжи.

– Сара? Это Брюс. Мне кажется, что нам правда стоит поговорить про школу. Ты так упорно молчишь, что я начинаю волноваться.

– Привет, Брюс. Можешь не волноваться. Ничего критичного не произошло. Просто дурацкая выставка.

– И?

Я делаю глубокий вдох.

– Это все кажется таким глупым.

– Что именно?

– Тебя бил папа. Мои проблемы – идиотские. – Я прокручиваю себя через мясорубку. Мое мясо выглядит по-другому.

– Не сравнивай, – говорит Брюс. – Если ты из-за этого ушла из школы, то ничего идиотского тут нет.

– Я не из-за этого ушла из школы. Я ушла из школы, потому что никогда ничего не происходит. Ничего нового. Оригинальных идей не существует. Вот почему я ушла из школы.

– Ты сказала, что что-то случилось.