Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 87)

– Как будто моя жизнь – это сплошная ложь. Одна ложь внутри другой, другая внутри третьей.

Официант приносит нам хлебную корзинку. Я съедаю кусочек, пытаясь сообразить, что к чему.

– Я всегда все узнаю последней, – говорю я.

– Знаю. Извини.

– Ты не виноват.

– Я так рад, что ты мне позвонила.

– Что мы будем делать? Я не могу больше там оставаться.

Мне хочется сбежать из дома. Мне хочется уехать жить с Брюсом в Орегон. Я как будто два разных человека. Может, три. Может, десять.

Брюс дожевывает свой кусок хлеба:

– Ну так почему ты перестала ходить в школу?

– Долгая история.

– Ты уже говорила.

Я вдруг понимаю, что история не долгая. Если просто рассказать, что произошло. Но дело даже не в том, что случилось.

Дело в том, что я указала на то, что случилось, и сказала: «Смотрите! Вот что случилось!» Как мне заговорить об этом посреди беседы о том, как у мамы ломались кости, а Брюс получал побои каждый день, пока не родилась я? От этого я очень остро ощущаю себя шестнадцатилетней – глупой и драматичной. История не долгая, а не важная.

Меня спасает тарелка дымящихся равиоли с козьим сыром.

– Привет, Брюс. Это Сара. Он когда-нибудь ломал тебе кости?

– Привет, Сара. Это Брюс. Да. Два раза точно.

– Привет, Брюс, это Сара. Почему мама тебе не помогала? Я не понимаю, почему она тебе не помогла.

– Привет, Сара. Говорит Брюс. Я думаю, что когда ты долгое время испытываешь абьюз, то это превращается во что-то вроде культа. Чем дольше ты остаешься, тем больше тебе промывают мозги. Она не виновата. Ей больше некуда было идти.

– Привет, Брюс, это Сара. Так они собирались развестись? Ты говорил мне в Мехико. Что они хотели развестись.

– Привет, Сара! Это Брюс! Ага, они вечно собирались развестись. По меньшей мере раза четыре в год. Скорее всего, чаще. Но не разводились, как ты понимаешь.

– Привет, Брюс. Это Сара. Не знаю, нормально ли это, но я чувствую себя виноватой, что меня единственную он не бил.

– Привет, Сара. Это Брюс. Пожалуйста, не вини себя. Это нормальное чувство, но ты ничего не могла поделать. Тебе назначили роль, и ее приходилось играть.

Я вешаю руку-трубку.

– В этом-то и проблема, – говорю я. – Я играю роль.

Мясорубка

Я понятия не имею, кто я такая. Я персонаж в грустном фильме о моих родителях. Персонаж в грустном фильме о выставке. Я думала, что знаю, что делаю.

Я понятия не имела, что делаю.

Когда узнаёшь правду с опозданием, начинаешь сомневаться во всем, что случилось в твоей жизни, потому что вся твоя жизнь – ложь.

Я пытаюсь представить себе, как приду домой и увижу папу. Я думаю о маме, и я знаю, что не стоит на нее злиться, но я злюсь. Я ужасно на нее злюсь.