Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 86)
– Я переживаю за маму.
– Привет, Сара. Это Брюс. Добро пожаловать в клуб.
– Привет, Брюс. Это Сара. Я практически уверена, что мама с папой друг друга ненавидят. Почему они до сих пор женаты?
– Привет, Сара. Это Брюс. Они договорились остаться вместе ради нас. Ты разве не слышала папины тирады о том, как тяжело расти без отца? Они не хотели, чтобы мы росли в доме с неполноценной семьей.
– Привет, Брюс. Это Сара. Одна мудрая женщина как-то сказала мне, что
– У нас с тобой как будто совершенно разные родители, – говорит Брюс.
Мы с минуту сидим, просто глядя друг на друга. Брюс раздался. Он всегда был тощий, как палка, а теперь на палке что-то есть. Он выглядит мужчиной. Его телефон звякает, он бросает взгляд на сообщение, а потом снова смотрит на меня. Я снова поднимаю руку-телефон к уху:
– Привет, Брюс. Это Сара. Как сильно папа бил маму?
– Привет, Сара. Это Брюс. Сильно. Однажды он ей руку сломал. Ты, наверное, спросишь, как часто это случалось, но я был ребенком и не очень хорошо помню. Знаю, что по крайней мере раз в месяц. Иногда – каждые выходные. Ссорились и ругались они постоянно.
– Привет, Брюс. Это Сара. А как часто папа бил тебя?
– Привет, Сара. Это Брюс. Папа бил меня часто. Если считать пощечины и таскание за волосы, то чуть ли не каждый день. Мне было девять, когда он перестал, но я не переставал его бояться.
Мне больше нечего спросить. Мне так стыдно. Хочется плакать, но я не знаю как. Мне хотелось бы быть рядом тогда, помочь Брюсу или маме. Но я тогда еще даже не родилась.
– Привет, Сара. Это Брюс. Может, пойдем на ужин? Я голоден как волк. И вообще, когда будет моя очередь задавать вопросы?
– Привет, Брюс. Это Сара. Идем, я тоже голодная.
Мы вешаем руки-трубки, и Брюс спрашивает:
– Обнять тебя?
Я киваю, и мы обнимаемся. Я помню, как он обнял меня, когда я была совсем маленькая – три или четыре года, и он был весь потный, потому что до этого на него час орал папа. Может, даже это мое первое воспоминание, как Брюс меня обнимал, – запах пота. Сейчас он потирает мне спину, и я чуть-чуть плачу, потому что, хотя наш папа никогда меня не бил, сейчас он как будто ударил меня сто раз подряд.
Я говорю:
– Я ненавижу папу.
– Не ненавидь его.
– А ты разве не ненавидишь?
– Раньше – да. Но потом я его раскусил. А вот злоба, это да. Я очень, очень зол на него.
– Он не изменился, – говорю я. – Просто перестал всех бить.
– Я постоянно вижу маленьких пап. Брошенных. Злых. Напуганных. Когда видишь папу ребенком, это помогает перестать его ненавидеть.
Мы идем по Пайн-стрит к ресторану. На полчаса раньше, но никто не возражает. Сегодня вторник, и в зале почти пусто.
Я смеюсь, когда Брюс заказывает лазанью и салат «Цезарь».
– Я не понимаю, почему она осталась, – говорю я. – Он сломал ей руку. Он бил тебя. Она терпела его двадцать шесть лет! Это слишком долго.
– Она хотела нам лучшего.
– Не хочу портить этот фестиваль всеобщего прощения, но ничего «лучшего» для нас в этом не было, – говорю я. – Ни для нее, ни для тебя, ни даже для меня.
– Не могу поспорить.