Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 74)

Папа с секунду смотрит на нее, а мы с мамой – на него: ищем признаки надвигающегося взрыва мозга. Пока что он и в ус не дует.

– Передайте, пожалуйста, кукурузные чипсы, – просит десятилетняя Сара.

Я пододвигаю к ней миску, чтобы она положила их к себе на тарелку.

– Папа как-то сказал мне, что я сама превращусь в чипсу, потому что слишком много их ем, – говорит она.

На этом месте я даже давлюсь своим тако. Буквально. Кусочек лепешки застревает у меня в горле, я кашляю, глаза слезятся, я не могу ни вдохнуть, ни выдавить кусочек тако, и мама говорит мне наклониться вперед, но я паникую, и мама снова повторяет: «Наклонись вперед!», и я наклоняюсь, а мама толкает стол в сторону папы и десятилетней Сары/Кэти, и они отодвигаются, а я опираюсь руками о колени, и мама сильно бьет меня по спине, и я знаю, что будет синяк, но мне плевать, потому что со следующим маминым ударом я чувствую, как застрявший кусочек тако высвобождается у меня из горла, и мама бьет еще раз, и кусочек вылетает на пол, и я давлюсь и кашляю, мама подает мне воду; у меня течет из носа, подскочил адреналин, и еще мне очень стыдно.

Но когда я поднимаю глаза, все спокойно сидят за столом. Как будто я не давилась лепешкой минуту назад. Папа все смотрит на десятилетнюю Сару. Мама потирает мне спину, я пью воду и пытаюсь отдышаться.

– Извините, – говорю я.

Никто не говорит мне не извиняться за то, что подавилась.

– Ты в порядке? – спрашивает мама.

Я киваю.

– Ого. Вот это было опасно! – говорит десятилетняя Сара. – Я раньше никогда не видела, чтобы кто-то так задыхался.

– Рад, что Сара обеспечила тебя зрелищем к хлебу, – говорит папа, но никто не смеется над его шуткой.

Он пробует снова:

– Будь у меня доллар за каждое драматическое выступление в этом доме, я был бы богат как Крез!

Над этим тоже никто не смеется.

Мехико – День Шестой I – SPF 0

Мама с папой не надевали свои обручальные кольца на пляж. Я это заметила, потому что каждый день перед походом на пляж родители открывали маленький сейф в их шкафу и конфисковывали наши гаджеты. Сверху они клали свои обручальные кольца.

Это был наш последний день в Мехико, и мы хотели им насладиться. Мы рано пришли на пляж, чтобы застолбить свои соломенные зонтики. Под каждым мы оставили полотенце и сумку, а потом отправились завтракать. Папа пошел в кафе за чашкой кофе и мексиканской выпечкой, а мама, Брюс и я – в ресторан.

Мы не говорили о папе. Оглядываясь назад – стоило. Нам стоило поговорить о папе.

После завтрака Брюс пошел со мной плавать. Мы не бросали мяч. Мы пробрели за линию самых плотных водорослей, и я показала ему своих воображаемых рыбок. У меня в голове они сказали: «Привет, Брюс!», но этого я Брюсу не говорила, потому что чувствовала, что его начинают раздражать мои рассказы про рыб-понарошку. Брюс предложил понырять, так что мы сходили за плавательными принадлежностями в отель и пошли нырять у пирса, там, где было поменьше водорослей и даже несколько рыбок, прячущихся в тенистой воде.

Я чувствовала, что у меня нагревается кожа, но не подумала ничего такого. Мексиканское солнце отличалось от филадельфийского. Я наконец увидела настоящих рыб в их настоящей сфере обитания, хотя ощущение было, как будто мы плаваем в канализационном резервуаре.

Мы не вылезали из воды почти два часа, поглядывая на пирс, на кораллы и на рыб, и даже устроили гонку в глубокой воде, которую Брюс выиграл, потому что был больше меня в два раза. Я не возражала. Я была рада, что он снова со мной плавает после того, как пару дней вообще не ходил на пляж.

Мы были на глубине – даже Брюс не мог достать до дна, – и когда мы посмотрели на берег, то увидели маму с папой под их зонтиком. Они разговаривали, но не в хорошем смысле. Папа размахивал руками, как он делает, когда пытается донести свой аргумент. Мама делала успокаивающие жесты руками.

– Господи, поскорее бы они развелись, – сказал Брюс.

– Ага, – сказала я, но без уверенности. Я была к этому не готова. Мама с папой – нормальные родители. Я продолжала в это верить.

– Что за человек привозит семью в Мехико, а потом только и делает, что сидит на одном месте и жалуется?