Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 117)

– Это двадцатитрехлетняя Сара. Она думает, что знает все на свете, но на самом деле это не так. Но она хочет как лучше. – Двадцатитрехлетняя Сара показывает мне средний палец, и я отвечаю ей тем же. – А это сорокалетняя Сара. Вы уже знакомы.

Брюс опирается на подоконник и улыбается. Я не знаю, почему он улыбается. На столе стоят большая миска с чипсами тортилья – уже наполовину пустая – и маленькая мисочка домашнего белого соуса кесо.

– Это Сара приготовила. – Мама кивает на сорокалетнюю Сару.

Я пробую.

– Ого! Как вкусно! – говорю я.

– Приятно знать, что я буду совершенствоваться, – улыбается двадцатитрехлетняя Сара. – Когда я его готовила в прошлый раз, получилось жидко и на вкус как пластмасса.

– Ты взяла не тот сорт сыра, – говорит сорокалетняя Сара.

– Так, значит, это не шутка, – наконец говорит Брюс. – Вы все действительно… вы.

Я говорю:

– Ага.

Я смотрю на трех других Сар и не чувствую себя такой онемевшей, как вчера. Мне хочется что-нибудь смастерить.

– Я так рада, что ты вернулся! – говорит десятилетняя Сара и встает из-за стола обнять Брюса. Из всех четырех Сар она больше всех травмирована тем, что случилось в Мехико. Я больше всего травмирована тем, что происходило до Мехико. Двадцатитрехлетняя Сара больше всего травмирована тем, что когда-то была мной. Понятия не имею, чем больше всего травмирована сорокалетняя Сара.

Когда я спрашиваю ее, она отвечает: «Чем травмирована? Не знаю».

Я иду на кухню, открываю нижний ящик и достаю фольгу. Возвращаюсь с ней к столу и начинаю отрывать куски, достаточно длинные для того, чтобы уместиться вокруг моей головы.

Мама сидит во главе стола. Она улыбается – наверное, здорово иметь четыре дочери вместо одной шестнадцатилетней прогульщицы. Я начинаю скручивать фольгу в крепкие полосы, которые станут основой моей короны. Через каждые несколько сантиметров я добавляю фольге изгибы.

Брюс говорит:

– У меня как будто вдруг появилось три новые сестры.

– Мы не хотели тебя пугать, – говорит двадцатитрехлетняя Сара. – Мы пришли помочь маме собрать папины вещи.

– Пусть он сам их соберет, – возражает Брюс. – Он, скорее всего, вернется завтра. Нам всем лучше остаться здесь.

– Так мне будет намного легче, – соглашается мама.

– Я могу приготовить ужин, – говорит сорокалетняя Сара.

Я говорю:

– Я помогу.

Все Сары отправляются на кухню. Десятилетняя Сара сидит за столом кабинета с моими кусочками фольги. Добавляет бусины и наклейки к моей основе. Затем она достает несколько листов бумаги, карандаши и перемещается за стол кухни. Она рисует, как мы все готовим ужин.

Мама с Брюсом обсуждают развод в соседней комнате. Я рада, что между мной и разводом стена. Я рада, что родители разводятся, но еще больше рада, что этим занимаются взрослые. Я хочу побыть шестнадцатилетней. Я хочу быть человеком. Или четырьмя людьми. В общем, мной.

Двадцатитрехлетняя Сара, к моему удивлению, гораздо менее осуждающе относится к сорокалетней Саре. Ни одна из них не говорит об искусстве, что мне кажется странным.

– Так мы стали художниками? – спрашиваю я их.

– Мы не можем тебе этого сказать, – отвечают они. – Мы не можем сказать, что с тобой произойдет.

Я показываю на десятилетнюю Сару:

– Она знает, что через шесть лет ее родители разведутся.