Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 116)
– Ты так пока никому и не рассказала о мисс Смит. – Сорокалетняя Сара поворачивается к Брюсу. – Привет, Брюс.
– Здрасьте, – отвечает он, но по лицу ясно, что он не узнал ее. Он стоит на месте, но его тело пытается направиться к двери. Он вот-вот скажет: «Пойдем-ка отсюда».
– Ты должна кому-то рассказать, – говорит сорокалетняя Сара.
– Брюс знает.
Я не знаю, что еще сказать. Мне трудно быть об этом честной. Я никому не говорила о том, что видела, потому что, когда # ####### мисс Смит # Вики, ### ######### ###### ###########. ###### ###########. ### ######### #### #####. Когда это случилось, мы все еще были друзьями. Мисс Смит еще была добра ко мне. Вики и весь художественный кружок всегда говорили, что именно у меня все должно получиться по-настоящему. Что во мне для этого достаточно странности.
Мисс Смит часто говорила о боли в моих работах.
Разрушение.
В моих работах всегда было разрушение. Будь то цвет, или чувство, или что-то сюрреалистическое, например животное без головы. Что-то было разрушено. Болезненно.
Только я не знала почему, пока не попала в мясорубку.
Но зачем причинять боль двум влюбленным людям? Зачем сеять разруху?
Сорокалетняя Сара говорит:
– Если хочешь, я могу сама обо всем позаботиться, по-своему. Я могу позвонить в школу.
– Они выглядели счастливыми, – говорю я.
– Тебе сложно. Я понимаю. Но когда взрослая женщина дурит голову девочке-подростку, это не счастье.
– Что происходит? – не выдерживает Брюс. – Кто это?
Я меряю шагами комнату, наступая ботинками на обломки и мусор на полу, и объясняю, кто такая сорокалетняя Сара. Брюс смотрит на нее и улыбается.
Брюс говорит:
– Пойдем-ка отсюда.
Они вдвоем направляются к выходу. Я опускаю баллончик с краской и понимаю, что разруха оказала мне услугу. Именно благодаря разрухе я смогу нарисовать грушу. Разруха – это то, почему я смогу вылепить еще одну сову. Разруха – это то, почему в моих работах есть
Когда мы возвращаемся на улицу, сорокалетняя Сара говорит, что собирается сесть на следующий автобус, и я спрашиваю Брюса, не хочет ли он прогуляться со мной.
По дороге домой я объясняю Брюсу, что такое Сары.
– Это невозможно объяснить, – говорю я. – Но они реальны.
Он смотрит на меня так, будто я какой-то психически больной ребенок, и, возможно, так оно и есть. У меня только что был экзистенциальный кризис. На прошлой неделе я ела чужую еду из мусорных баков. На позапрошлой неделе я ходила хвостиком за бездомным человеком, потому что думала, что он Македония или Испания. За неделю до этого и все недели до этого я жила внутри гигантской, бесполезной ветряной мельницы желчного цвета лжи.
Идти домой приятно. Дует ветерок. Больше похоже на весну, чем на лето. Брюс почти ничего не говорит, кроме того, что скучал по тому, мимо чего проходит, – а это почти все. Я понимаю, что для него это было изгнание. Снова разруха. Снова боль.
Я говорю ему:
– Ты всегда можешь вернуться, знаешь ли.
Все Сары и мама сидят за большим столом в кабинете и разговаривают обо мне. Я знаю это, потому что, когда мы с Брюсом входим в дверь, они замолкают.
Я иду за Брюсом к подоконнику, где он садится перед последней купленной мамой геранью. Я говорю:
– Брюс, это десятилетняя Сара. Уверена, ты ее помнишь.
Десятилетняя Сара машет ему круговым движением, и в глазах у нее стоят слезы.