Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 107)
– Не ударит.
– Он может.
– Он думает, что ты в Орегоне. Он считает, что тебя крестили в речке и ты не общаешься с нами, потому что стал религиозным снобом.
– Очень удобно для него, – говорит Брюс.
– Не думаю, что он тебя ударит.
– Какой он в обычные дни?
Я думаю о папе в обычный день.
– Он, ну… опустевший.
– Опустевший?
– Да, без ничего. Вот смотри, две недели назад он читал мне нотации о том, как важно ходить в школу. Это, ну, папское поведение. Но он ничего не делает. Он ходит на работу. Смотрит бейсбол. Не хочет ни с кем разговаривать. Не говорит: «Пора творить искусство!» Ничего такого. Опустевший.
– Опустевший.
– Он просто дыра на месте, где раньше была крыса, – говорю я.
Брюс кивает.
– Но он никогда тебя не бил? – спрашивает он. – Ни разу?
Я мотаю головой:
– Мама сказала, что у них уговор.
– У нас было семейное собрание про этот уговор.
– Но в Мехико он тебя ударил.
– И нарушил уговор, – говорит Брюс.
Когда вы заходим в дверь, на часах одиннадцать утра. Брюс оставляет входную дверь открытой, но сеточную запирает. День чудесный. Видимо, Брюс хочет пустить в дом свежего воздуха. Дом у нас на несколько семей, так что окна есть только спереди и сзади. Дом старый. Свежий воздух ему не помешает. Маму мы находим на кухне, из наушников льется Black Sabbath. Папа, скорее всего, у себя.
Мама сначала вскрикивает, но не от страха, а от неожиданности. Она снимает наушники, и музыка продолжает из них доноситься – тоненькое эхо чего-то мощного. А потом дом затихает, не считая голосов мамы и Брюса. Они разговаривают, мама приглушенно, Брюс нормальным голосом.
Я решаю сесть на диван. Я как будто снова в воде в Мехико. Я могу решить, что подушки – мои подружки. Я говорю: «Привет, подушки!» А они отвечают: «Привет, Сара!» Мы с подушками дружим.
Мы сегодня зрители. Это наша роль.
Отсюда голос Брюса звучит басом, как у папы. Он просачивается сквозь стены и половицы, и я гадаю, когда папа заметит, что в доме появился другой мужчина. Я решаю, что через пять минут. Я решаю, что папа спустится вниз в пижаме, посреди дня в пятницу.
Но с решениями, которые я принимаю у себя в голове, дело такое: они нематериальны.
Папа спускается меньше чем через минуту. На нем тренировочные штаны года 1985-го. Ноги у него торчат из штанин, потому что папа раздался в ширину и ему приходится завязывать штаны выше пояса. Он выглядит идиотски.
– Кто это? – спрашивает он.
Я пожимаю плечами.
Папа быстро заходит на кухню. С ним что-то не так. Он сам не свой. А может, и свой. Может, он крыса. Оставил свою дыру наверху.
Почти сразу, без разговоров, раздается грохот. Я на диване и понятия не имею, что за грохот, кто его устроил и что вообще происходит. По звуку кажется, что кто-то что-то бросил, оно ударилось о стену и упало на пол.