Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 104)

Я не хочу его слишком обнадеживать. Я даже не уверена, что права. И мама мне ничего не говорила. Но она сказала, что не любит папу. Никогда не думала, что буду мечтать о такой беде. Но тут я осознаю, что единственный человек, кто считает развод бедой, это я. Это моя идея. Но иногда развод – это хорошо.

Я думаю о том, как в Мехико играла для Брюса зубную фею. Я спрашиваю его:

– А ты заменил тот зуб протезом?

Брюс двумя пальцами касается щеки:

– Нет. Хотел оставить себе сувенир.

Сувенир – это дыра. Во рту. Дыра, где раньше была крыса.

Мыльная дама

Брюс платит за мой билет в Мюттере, и на пороге мы оба останавливаемся втянуть в себя знакомый запах. Старых странных вещей. Так пахнет воздух. Старостью и странностью.

Мозг Эйнштейна, как обычно, классный, но на этот раз мне становится жалко Эйнштейна. Чем всем так сдался его мозг? Вынь его из тела, и он превратится просто в комок мягких тканей. Он ничего не может без самого Альберта – особенно когда его нарезали толщиной в два микрона и схлопнули между двумя стеклышками, чтобы мы на этот мозг смотрели.

Любимые экспонаты Брюса – мокрые диковины. Даже само имя классное. Мокрые диковины. Эмбрионы в банках. Мозги в банках. Опухоли в банках. Части тела, которые уже не спасти, сохраненные для того, чтобы мы могли в среду вечером полюбоваться на всякую мерзость.

– Тут написано «Зонтик»? – спрашивает Брюс, пока мы идем от одного экспоната к другому. Он кивает на мой бейджик.

– Ага.

– Тебя теперь так зовут?

– Да. Думаю, да. Тебе нравится?

– Что-то в этом есть, – говорит он.

Мне хочется сказать Брюсу, что я прослойка между ним и небом, полным фигни, но это было бы невежливо по отношению к мыльной даме.

Мыльная дама – что-то вроде мумии. Она лежит в своем стеклянном ящике с раскрытым ртом, как будто кричит. Но на самом деле она не кричит. Она умерла и попала в щелочную субстанцию, от которой получила свое имя – Мыльная дама. Ее выкопали в Филадельфии в 1875-м. Какой-то доктор-эксперт осмотрел ее и сказал, что она умерла от эпидемии желтой горячки где-то в 1790-х. Этот эксперт давно уже умер, когда кто-то выяснил, что он был неправ (потому что на леди были пуговицы, которые начали производить в Америке только в середине 1800-х). Интересно, если бы мы нарезали мозг того эксперта на тоненькие кусочки и засунули его между двумя стеклышками, смогли бы мы выяснить, почему он ошибся насчет Мыльной дамы? Спорим, что нет.

Я не могу отвести взгляда ото рта Мыльной дамы. Ее крик выглядит так знакомо. Я хочу его коснуться, как хотела коснуться великих картин… Только вот что я получу, коснувшись крика? Я хотела перенять от картин талант; может, если я коснусь крика Мыльной дамы, то мне станет легче и не придется для этого кричать самой. В любом случае лучше бы ее похоронили где-нибудь, где нам не нужно будет на нее смотреть. Не похоже, чтобы она покоилась с миром, когда ее рот застыл в беззвучном крике, а на нее пялится каждый, кто может себе позволить входной билет.

Я не могу вспомнить, за что я любила этот музей.

Раньше я обожала рассматривать все диковины и научные штуковины, но теперь все это выглядит так, будто люди просто выставляют напоказ вещи, о которых сами почти ничего толком не знают. Типа: вот музей всего, что пошло не так, и того, как именно все пошло не так, и разных фактов, которые мы тоже поняли не так.

Я выросла с людьми, которые не могут признать вслух, что пошло не так. Может, это просто мои личные закидоны.

Брюс говорит:

– Ты выглядишь напряженно.

– Да. Мне некомфортно. Не знаю почему.

– Мы можем пойти домой.

– Нет. Ты иди, осмотрись. Я схожу в сад.

В саду возле грядок с лечебными травами стоят скамейки. Мама раньше выращивала некоторые из них в дворике у нас за домом. Она выращивала лимон и ТРАВЫ, только называла их латинскими именами, потому что это же мама. Теперь она больше ничего не выращивает. Я пытаюсь вспомнить, когда она перестала. Кажется, что сразу после Мехико.

В конце концов Брюс выходит в сад и садится рядом со мной на скамейку. Мы тут одни.

– А почему Зонтик?

– Почему нет?