Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 47)

Она увидела его уголком глаза. Она так же защищала и свои чувства к нему. Никто не знал. Это был их секрет. Они делили его между собой, но никогда – с другими. И кто мог дать ответ? Кто мог хоть что-нибудь посоветовать? Ее сердце все еще начинало взволнованно биться, когда она сталкивалась с ним в коридоре, когда слышала отрывки из Скотта Гамильтона, которые напоминали ей о нем. Его нельзя было назвать особенно симпатичным – хотя для нее он был именно таким; при его появлении в комнате не воцарялась священная тишина. Он был сторонним наблюдателем. Он сливался с окружающей средой. Он был студентом, изучающим все: людей, их поведение, музыку, науку, искусство. Он разбирался в математике лучше всех прочих, но об этом никто не знал. Он почти мгновенно мог назвать тональность любой песни. Он помнил номер страницы, на которой прочел какую-то заинтересовавшую его строчку, цитату, увидел фотографию. Его глаза видели улики еще до того, как их обнаруживали техники. Он замечал вещи, которые не замечал никто другой, и не боялся говорить о них: «У тебя новые духи». – «У тебя новая стрижка». – «Ты сегодня выглядишь усталой. Что-то случилось?» Он мог рассказывать обычную историю, безраздельно завладев ее вниманием. Кажется, о нем никто ничего не знал, несмотря на то, что он проработал здесь двадцать с чем-то лет. О нем говорили, иногда с религиозным трепетом – какой абсурд! Но никто не замечал его.

А вот на нее люди обращали внимание всю ее жизнь. Ей пришлось смириться с этим.

– Я не мешаю? – спросил он.

Заботливый. Скромный. Внимательный. Понятливый. Все эти черты были высечены в нем резцом Создателя, словно в гранитной статуе, но, тем не менее, ни одна из них не выставлялась напоказ. Он не мог прилично одеваться, как ни старался. Пуговицы вечно были застегнуты неправильно. Пятна. Многодневная щетина. Неухоженный – это слово не делало ему чести. Женитьба не помогла. Сбитые туфли. Шнурки с узелками. Непричесанные волосы. Никто не мог изменить его. Они могли проводить с ним время, быть его частью, но изменить не мог никто. Она завидовала счастью Лиз, а иногда страшно негодовала на нее за то, что та из-за собственных амбиций не воспользовалась предоставившейся ей возможностью. Лу Болдту нужен был человек, который поддерживал бы его, оттенял бы его гениальность, вдохновлял. Лиз же ничего этого в нем не замечала. Если бы только все повернулось по-другому…

– Нет, – ответила она. – Никогда.

– Новые цветы, – сказал он.

– Да.

– А это что такое, Чудесный Бюстгальтер?

Она покраснела. Собственно говоря, это было именно так.

– Иногда ты бываешь потрясающе груб.

– А ты что думаешь?

Он сел без приглашения.

– Он тебе не нужен. Выброси его.

– Хорошо.

– Так просто? – спросил он, удивленный.

– Да.

– Что говорит по этому поводу Оуэн?

Оуэн ничего не заметил, но она не собиралась делиться такими подробностями – даже с ним.

– Вопрос изучается.

– Оуэну повезло, – отметил он.

– Это Лиз повезло, – парировала она.

– О да, Лиз повезло, – откликнулся он тоном, умаляющим собственное достоинство.

– Когда ты в последний раз стирал эти хаки? – поинтересовалась она, зная, что была, вероятно, единственным человеком, от которого он может стерпеть подобное.

– Слишком давно?

Она кивнула.

– Да, дорогая, – издевательски произнес он, посмотрев на себя, словно ребенок, выискивающий недостаток. Затем спросил: – В чем дело?

– Ты знаешь, что Шосвиц готовится сделать из тебя козла отпущения? – поинтересовалась она.

– И что в этом нового?

– Он называет твою фамилию на каждой пресс-конференции, грозится и раздает клятвенные обещания в том, что убийца будет пойман и предстанет перед судом. Дескать, только ты можешь это сделать, найти и арестовать его. Боже, в его устах все напоминает какой-то дешевый вестерн. Говоря по правде, мне оно совсем не нравится. Ты превращаешься в потенциальную мишень.

– Послушай, Даффи…