Алмаз Эрнисов – Опознание невозможно (страница 46)

Болдт не знал, с чего начать.

– Я из убойного отдела, – заявил он.

– Я знаю, кто вы, – ответил Карстенштейн. – Вы с парочкой других парней присутствовали на совещании в Портленде несколько лет назад. Та штука насчет жертвы. Прекрасная работа.

– О да, «та штука насчет жертвы», – пробормотал Болдт, обиженный до глубины души. Плохое начало. Он попробовал внести ясность. – Вы здесь в качестве химика или шпиона? В какой момент вы, ребята, выходите на сцену и берете все в свои руки?

Говард – зовите меня Гови – Карстенштейн принужденно улыбнулся.

– Все совсем не так. Баган хочет задействовать нашу лабораторию. У нас есть славные игрушки, – сказал он. – Вот и все, сержант, ничего больше.

Болдт размышлял. Пытаясь начать все сначала, он произнес:

– В общем-то, нам нужна вся помощь, на которую мы только можем рассчитывать. Если в огне погибла Мелисса Хейфитц, то у нас есть два уголовных преступления против личности и почти никаких улик. Все, чем вы сможете помочь, будет встречено с большой благодарностью. – Откуда федералы узнали имя жертвы раньше его, следователя, ведущего дело? Он почувствовал себя униженным. – И если она не замужем, у нас окажется целый город с насмерть перепуганными женщинами. Пресса дает такой материал на первых страницах.

– Итак, приступим, – сказал Карстенштейн, держа в руках пару блестящих металлических баночек, куда складывали найденные на пожарище улики. – Эти ваши два пожара нас просто озадачили, сержант. Клянусь Богом, сержант, мы этого не потерпим. – Он повернулся к сгоревшему зданию. – Если бы вы дали себе труд присоединиться ко мне, я был бы вам благодарен за компанию. От этих переездов меня тошнит.

Лу Болдт следовал за ним по пятам, готовый научиться чему-нибудь. У Гови Карстенштейна был как раз подходящий вид.

Болдт громко произнес, чтобы его услышали из-за рева проезжавшего мотоцикла:

– Если вам дороги ваши туфли, – предостерег он, – я бы не ходил в них туда.

Глава семнадцатая

Дафна Мэтьюз танцевала с дьяволом. Дьявол был тот же самый, ничего нового. И хотя вся ее подготовка, весь ее опыт в области психологии подсказывали ей, что если она поделится с кем-то, это поможет изгнать его, поможет удалить это воспоминание из банка ее памяти, она никогда не позволяла себе этого. Заговорить об этом значило подвергнуться риску возродить это к жизни; то, что это преследовало ее, – совсем другое дело, она могла контролировать себя, пусть даже каким-то странным, неконтролируемым способом. Подсознание против сознания. Мечта против реальности. Любой ценой, но она не допустит, чтобы оно возродилось к жизни. Она не могла этого допустить. Поэтому никогда и не говорила об этом вслух. Поэтому оно грызло ее в такие вот моменты, как сейчас, вползало в нее, как жучок, случайно оказавшийся в ухе, и поворачивало ее к тьме вместо света. Она жила с этой тьмой. Она даже убедила себя, что сумела приручить ее, что было неправдой, пожалуй, самой опасной, которую она внушила себе. Ее приговор заключался в том, что она жила с этим, вместо того, чтобы бороться с ним. Однако она еще не зашла настолько далеко, чтобы не заметить лицемерия и лживости своего положения. Но бывали моменты, когда она понимала, как близко подошла к краю.

Когда в нее вселялся дьявол, все остальное теряло значение и смысл. Провалы во времени. Иногда на несколько минут, иногда на полчаса или больше: некая разновидность кратковременной амнезии, когда она сидела в состоянии транса. Всего один день ее жизни, случившийся одиннадцать лет назад, – и этому дню иногда удавалось подчинить ее себе, заставить вновь переживать каждую ужасную минуту.

Видения являлись к ней в черно-белых тонах, чего она никогда не могла понять. Фотоснимки, но смазанные, поскольку на них присутствовало движение: рука в перчатке – его запах! – боль, когда ее швырнули в багажник автомобиля… Временами видения бывали до боли отчетливыми, временами разрозненными, смутными, и она их почти не различала. Как если бы она слишком быстро перелистывала страницы фотоальбома.

Вероятно, именно тот факт, что это знание носило слишком личный характер, не позволял ей поделиться им с кем-нибудь еще. А может, все дело в том, что никто, даже Оуэн Адлер, не был ей достаточно близок. Или, возможно, она просто не хотела сдаваться. Эта мысль беспокоила ее больше всего. Зачем так упорно держаться за это? Зачем защищать и оберегать этот ужас? Какая болезнь вызывала такое поведение?