Агата Янссон – Дочери белого дерева. Время надежды (страница 3)

Нет, я никогда не была настоящей королевой Альвдоллена, но, притворяясь ею, в какой-то момент ощутила пьянящий вкус власти, который неизбежно что-то во мне изменил. У меня как будто появилось место в этом мире, которое никто не оспаривал. Появился выбор, с которым считались. Мне впервые не было нужды опускать глаза перед кем бы то ни было. В Альвдоллене я впервые ощутила себя зодчим, а не плотником. И я с нетерпением ждала новой возможности испытать это чувство.

Менхур подпёр подбородок кулаком и посмотрел на меня. От одного его взгляда перехватывало дыхание, и в груди будто стремительно расширялся воздушный шарик. Бывший придворный маг нравился мне настолько, что мне хотелось, чтобы он оказался особенным. Я хотела найти причину своего чувства, но её не было. Он не незаконнорождённый наследник престола, не член тайного магического ордена, не наёмный убийца, не прорицатель, за предсказаниями которого охотились бы все короли мира. И эта несправедливость заставляла меня страдать и злиться на него. Даже от предложения Леддарена, якобы рассмотревшего в Менхуре какой-то проблеск таланта, он отмахнулся легко и без сомнений, хотя я бы на его месте ночей не спала бы, взвешивая все за и против. И на лесть магической общины Берсареда он не купился, что на секунду заставило меня думать, что у него где-то под матрасом запрятаны несметные сокровища, и он, помня о них, с презрением относится к предложениям поправить его материальное положение. Но нет, его дом, хоть и просторный, не утопал в роскоши, а местные жители, которых он лечил, не стремились осыпать его благами в знак признательности. Все они прекрасно общались между собой и знали, кто сколько заплатил за услуги целителя, и потому никто не чувствовал себя неловко, давая столько же, сколько и сосед, пусть это были и совсем не большие деньги.

Я не могла смириться с тем, что Менхур так легко проглотил обиду на Ютана за его несправедливые обвинения и отказ выслушать нашу точку зрения, хотя и понимала, что в сложившихся обстоятельствах она больше тянула на жалкие попытки оправдаться, которые не добавили бы убедительности нашему рассказу. Но Менхур и Ютан были друзьями довольно давно, и я не могла представить себе, чтобы настоящую крепкую дружбу уничтожило бы одно обвинение в адрес брата короля. Маг, в свою очередь, зная прекрасно, что Рекнар и Морракен по-прежнему остаются безнаказанными, покинул Альвдоллен, оставив Ютана без защиты. Этого я тоже не могла понять.

Вечера в доме Менхура, однако, приносили мне умиротворение, прогоняя все тревожные мысли далеко за пределы сознания. Когда он сидел у камина, я подходила и клала голову ему на колени, и он рассеянно гладил мои волосы, касаясь их так легко, как будто боялся, что оттуда вылезет какое-нибудь чудовище и оттяпает ему полруки.

Вот и сегодня маг затопил камин, сходил за дровами, снял пальто по возвращении и извлек из кармана забытые ещё днем письма. Некоторые он даже не читал, другие вскрыл серебряным ножичком и быстро развернул. Пробежал глазами и вздохнул, потирая переносицу. Увидев мой заинтересованный взгляд, он пояснил.

– Мельник из соседней деревни опять просит прийти. Третий раз за неделю.

– Он что, так болен? – спросила я, искренне недоумевая, что такого могло случиться с человеком, если его даже магия не может поставить на ноги.

– Если бы! – устало выдохнул Менхур. – Будь он болен, у меня была бы надежда закончить наши встречи, но от одиночества лекарства ещё не придумали.

– О чём ты?

– Старик сидит один на своей мельнице, поговорить ему не с кем, местные жители его сторонятся, считая колдуном, вот он и выдумывает жалобы на своё здоровье, чтобы я к нему пришел.

– Почему ты ему не откажешь, если он симулянт?

– Потому что тогда тоска его совсем заест.

Менхур подошёл к полке, тянувшейся вдоль стены, взял оттуда коробку, одним быстрым движением сунул туда нераспечатанные письма и закрыл крышку так стремительно, будто они собирались оттуда выскочить обратно. Потом вернулся к камину, сел и долго молча смотрел на огонь, лишь изредка подкидывая пару коротких берёзовых поленьев. Я лениво прикрыла глаза и вытянула босые ноги. Лицо мага с оранжевыми бликами огня на щеках казалось мне красивым в тусклом свете, я представляла себе, что мы живем тут в этом доме, как законные супруги, и смеялась этим мыслям, пока мне не становилось горько от осознания, что я и вправду хотела бы, чтобы это стало реальностью. Никогда раньше я ни к кому не привязывалась и ни на кого не рассчитывала. В моём мире за мной пытался неумело ухаживать один юноша, но никто из нас не был готов к настоящим отношениям и не пытался заглядывать дальше совместных походов в кино и прогулок по городу. Я была даже благодарна ему за то, что его смелости хватало только на комплименты, и никогда – на поступки, потому что мне не нужно было примерять на себя роль заботливой жены, писать список для походов в магазин, развешивать его рубашки после стирки, собирать ему обед на работу и делать все те вещи, которые, как мне казалось тогда, являются необходимым атрибутом семейной жизни, без которого она распадается на атомы. Начитавшись книг, я думала, что брак – это испытание длиной в жизнь, постоянные жертвы и бремя ответственности, что это труд, и он не может быть лёгким по определению. Что создание семьи сродни экзамену на зрелость, этакий обряд инициации, после которого становишься настоящим взрослым и получаешь все права взрослого, а до него – увы! – остаёшься неполноценным. И только теперь до меня дошло, что нет и не было на свете никаких правил, которыми измеряется ценность человеческого опыта, и никто не вправе кривить губы, услышав о том, что кто-то живёт иначе, чем он сам. Нет никаких инструкций и готовых рецептов, что и в каких пропорциях смешать, чтобы получилась семья. Люди живут, как хотят того сами, но настолько боятся выделяться из толпы, что постоянно оглядываются, проверяя, идут ли они в ногу с остальными. Меня всегда мучил этот витальный страх: боязнь быть отвергнутой. Я старалась всем угодить и понравиться, лишь бы не остаться одной без помощи. В этом новом мире у меня просто не было выбора: что бы я ни делала, я не могла заслужить хорошего отношения к себе, а значит, всё время шла не в ногу и в конце концов устала с этим бороться. И я перестала оглядываться на остальных и размышлять о том, одобрили бы они моё поведение или нет. Разумеется, никогда не одобрят. Для них я навеки останусь непознанным чудовищем, лживой искусительницей, в чьих руках находится их самое ценное: жизнь.