Агата Янссон – Дочери белого дерева. Время надежды (страница 2)

Я сама была такой: неудобные факты я или игнорировала или наряжала в знакомые наряды, не стесняясь переиначивать их и перекрашивать на свой лад. Я легко могла бы сказать, что ворожея из Лангареда глубоко несчастна, но никогда в этом не признается, потому что не хочет превратить все свои прошлые достижения в погоню за ложными целями. Но то, что я действительно видела, было: она была вполне довольна своим существованием и тем, как сложилась её жизнь, и я внезапно рассмотрела её мир, с неудовольствием отметив про себя, что он имеет право быть. Более того, это оказался не самый худший из миров.

Самое трудное испытание для человека, на мой взгляд, это внутренние изменения. Их до последнего стараешься не замечать, пока они не дадут о себе знать недвусмысленно и чётко. Их считаешь предательством, ведь весь мир рушится как бы исподтишка, не сразу. Сначала человек просто перестает пылать гневом от какой-то мысли, ранее казавшейся ему абсолютно неприемлемой, потом уверяет себя, что ему всё равно, как живут другие, он верен принципам, потом он начинает сомневаться. Его принципы перестают казаться сверхценными и на весах более не перевешивают принципов, которые он раньше презирал, и он начинает искать доводы в их защиту, что заранее обречено на провал, потому что зачастую люди действуют совершенно неосознанно и придерживаются правил, близких им на данный момент. Осознав, что аргументы в защиту собственной точки зрения по силе сопоставимы с аргументами в пользу противоположной, человек сомневается ещё больше, а его мир трагически раскалывается. Приходит осознание, что его принципы ничем не лучше тех, других, они равнозначны и одинаково жизнеспособны, и это становится точкой невозврата. Кто-то, приоткрыв покров над этой истиной, в ужасе отползает назад, будто получив тяжёлое увечье, от которого не сможет оправиться больше никогда, его мир необратимо меняется, превращаясь в лоскутное одеяло, одни лоскутки которого он ревностно оберегает, а другие игнорирует. Кто-то, напротив, продолжает трансформацию, решив, что он вырос из своих прошлых горячо любимых убеждений, которые перестали отвечать вызовам окружающей действительности и нуждаются в замене. Он впервые, сначала у себя в голове, пробует и примеряет новые для себя мысли и способ действий, а затем, осмелев, включает их в свою жизнь. Какая-то часть его, которая помнит, как было раньше, пытается протестовать, и иногда этот голос (некоторые зовут его совестью) продолжает звучать до конца жизни, так и не смирившись. Он постоянно сравнивает и напоминает, что «абсолютно неприемлемое» со временем превратилось в обыденное, и вопрошает, как же это могло произойти. Некоторым удается заглушить этот голос настолько, что они начисто забывают себя в прошлом и изумляются, столкнувшись с ним, настолько, будто встретили совершенно постороннего человека. Такие и под пытками не сознаются, что когда-то придерживались иных взглядов, как будто эти взгляды порочат их честь, и они просто обязаны их извести под корень и начать все с чистого листа. Как бы то ни было, изменяясь, человек чувствует неуверенность, колеблется и не знает, сколько ещё таких колоссальных сдвигов ему предстоит пережить. И чем старше он становится, тем больше его захватывает отчаяние от мысли, что за всю его жизнь в ней не нашлось ничего постоянного, незыблемого, что он не построил себя раз и навсегда, а лишь постоянно перестраивал, сносил и начинал с нуля. Он боится не успеть закончить главный труд всей своей жизни и потому решает оставить всё как есть, закрыв глаза и наслаждаясь иллюзией постоянства. Возраст делает человека несгибаемым, он замораживает душу, будто примеряясь: таким тебя запомнят после смерти, можешь полюбоваться.

Я впервые заметила изменения в себе ещё в Альвдоллене. Мне не нравилось постоянное пристальное внимание со стороны всех и каждого, сопровождающее публичную жизнь королевы и часто проникающее на территорию частной жизни, но мне было приятно сознавать себя значимой и пользоваться всеми благами, которые я приняла вместе с короной. Мне было позволено едва ли больше, чем прислуге, но хотя бы с внешней стороны я сама себе казалась внушительнее, чем была на самом деле. Я подписывала документы, определяющие судьбу королевства, объявила войну и заключила перемирие, и тысячи людей, сжимающих оружие в руках, последовали моим указам. Я ежедневно выслушивала доклады советников о том, как продвигается военная кампания и что ещё необходимо сделать, чтобы успех не заставил себя долго ждать. Они убедительно водили пальцем по карте, рисовали схемы и наглядно демонстрировали результаты, к которым привели действия, изложенные в документах, которые я подписывала своей рукой. Всё это создавало приятную видимость моего непосредственного участия в приближении победы над Валльбеном, и я взаправду начинала считать заслуги армии Альвдоллена и её командиров своими, хотя поначалу отчётливо осознавала свою беспомощность и зависимое положение. Увы, приняв корону, я окунулась с головой в ту часть монаршей жизни, о которой благоразумно молчат: с завидной регулярностью ко мне в частном порядке подходили люди, которых я считала порядочными и честными, и просили меня решить их споры в их пользу. Они поджидали меня на выходе из зала с витражами, изображавшими ясный день, где обычно проходили совещания, и выглядели так рассеянно, будто случайно замешкались и никак не хотели подстроить нашу встречу. Самые осторожные караулили у лестницы, чтобы не вызывать подозрений и обставить всё как совпадение. Они с напускной расслабленностью заводили разговор о совещании, высказывали надежду, что принятые решения окажут исключительно положительное влияние на ход кампании против Валльбена, иногда выражали притворное сочувствие мне, говоря, что нелегко, должно быть, находиться во главе целого королевства, а они, мол, всего лишь советники, не более, хотя все мы знали, каково реальное распределение полномочий. И наконец, достаточно уменьшив себя и свою значимость, они постепенно подбирались к сути дела. Каждый из них стремился выставить себя в выгодном свете, то есть предстать в образе жертвы несправедливого обращения, и надеялся на правосудие со стороны королевы. В их словах то и дело сквозили намёки, что я, конечно, ничего тут не решаю, и что именно этому человеку я обязана своим восхождением на трон, а долг платежом красен. Наконец, тон их становился деловым, и они озвучивали свои притязания. А на следующий день я встречала на лестнице новых советников и слуг, и эта сцена повторялась опять. От этих честных и порядочных людей я услышала столько обвинений и грязных подробностей касательно их друзей и членов семьи, сколько не смогла бы нафантазировать при всём желании. Они без стеснения за глаза выкладывали мне самые нелицеприятные факты биографии своих родственников, которые имели неосторожность перейти им дорогу, что казалось, будто они только для того и поддерживали общение, чтобы собрать побольше порочащей информации и успеть использовать её прежде, чем кто-нибудь использует что-либо против них самих. Я вначале кивала, изображая сочувствие, но затем отвращение перевешивало, и я стремилась поскорее свернуть разговор под любым предлогом. Я говорила, что обязательно что-нибудь придумаю, но потом, а сейчас не самое подходящее время для принятия подобных решений. На самом деле мне не хотелось ни во что вмешиваться, и как я себя ни уговаривала, внушая, что эти люди мне, в общем-то, совершенно чужие, я не могла однозначно встать на сторону одного из спорщиков. Я не знала наверняка, какие последствия будет иметь для меня поддержка одного из советников и немилость по отношению к другому. Очевидно, что они боролись внутри своего тесного сообщества, но не могли найти сил для борьбы и пытались черпать их во мне. Они стремились моими руками устранить конкурентов и занять более выгодные позиции, пока это возможно. Пока Ютан не вернулся и не отменил все перестановки. Иногда я задавалась вопросом, подходили ли эти же самые люди к Ютану со своими проблемами, и кому симпатизировал законный король. Или же они сидели тихо и лишь в мечтах лелеяли свои грязные планы, понимая, что с ним этот фокус не пройдёт.