Агата Янссон – Дочери белого дерева. Время надежды (страница 4)

Тем не менее, кажется, во все времена страсть человека к заигрыванию со смертью оставалась неистребимой. В поисках средства, способного продлить свой срок, люди заходили настолько далеко (или это отчаяние заводило их на опасную землю), что были готовы на сделку с любыми сверхъестественными силами. Сделку, грозившую ужасными последствиями и убытками. Люди тряслись и заикались от страха, но раз за разом приходили к ворожеям, дабы выторговать у них несколько лет сверх положенного времени.

Я поморщилась. Ни одна из встреченных мной «сестёр» не относилась к своему дару серьёзно. Ворожея в Даарне сказала, что ей не жаль нескольких лет для богачей, которые всё равно не сумеют ими грамотно распорядиться, а ворожея в Лангареде вовсе колдовала редко и употребляла свои способности ради личной выгоды и наживы. Даже хозяйка тела, в которое я попала, ни разу не упомянула помощь людям, целиком поглощённая борьбой за собственные переживания. Она настолько сильно хотела чувствовать жизнь, что не понимала очевидного: именно осознание её быстротечности и неизбежного завершения придавало ей краски, которых ей так не хватало. Страх смерти, радость от созерцания красоты мира, который пока ещё – на короткое время – доступен для органов чувств, тревоги и муки выбора, восторг от больших и маленьких побед – всё это насыщало человеческое существование, а ворожея была этого лишена.

Я редко думала о смерти, потому что слишком её боялась. Все мои попытки рационализировать это явление, представить его как неотъемлемую часть логической цепочки, как очередной этап жизни, с треском разбивались о всепоглощающий леденящий ужас, накатывавший на меня в минуты осознания, что смерть не абстрактна, а вполне конкретна и она меня обязательно коснётся когда-нибудь, как бы я ни пыталась её игнорировать. Я спорила сама с собой, но не переставала бояться. Главным образом не того, что после смерти ничего не будет, а того, что исчезнет всё хорошее, что есть у меня сейчас. Я боялась не успеть доделать что-то, увидеть, испытать. Любопытство было моим противоядием и оберегом.

Каждый раз, когда я ложилась спать, умирало и становилось историей всё, что было до сего дня, и только память сохраняла образы, связывая прошлое в единое целое. Если бы не она, каждая ночь стала бы для меня подобием смерти, потому что сегодняшней меня не существовало бы завтра. Память была моим вторым сокровищем, помимо, любопытства, которое я боялась потерять.

Когда я попала в новый для себя мир, память о прошлом стала стремительно угасать, будто была несовместима с нынешним телом. Я не придавала этому большого значения до тех пор, пока случайно не обнаружила, что мне становится трудно до невозможности вспоминать события, произошедшие до моего перемещения в тело ворожеи. И я испугалась, что за потерей памяти последует разрушение моей личности, и я стану неузнаваемо другой. Я попыталась себя неуклюже успокоить тем, что успела немного пожить в этом мире с моими прошлыми убеждениями и накопить несколько памятных событий, связанных с моей новой ролью здесь, но страх не отпускал, а в голове крутился всего один вопрос: успею ли я вернуться до того, как забуду, куда и зачем я хотела попасть? Или мне суждено перешагнуть ту грань, за которой возвращение уже не будет иметь никакого смысла?

Менхур пошевелился и, поколебавшись немного, обнял меня одной рукой, а я уткнулась носом в его шею и закрыла глаза. До сих пор все его проявления заботы были мне в диковинку, да и он тоже, наверное, чувствовал себя неловко. Мы как будто ожидали друг от друга какого-то знака, одобрения, без которого подобные жесты оставались чем-то за гранью приемлемого. Прижимаясь щекой к его плечу, я чувствовала себя преступницей, по счастливой случайности оставшейся безнаказанной, но мне всё время казалось, что он вот-вот остановит меня, отстранится, скажет, что мы не должны позволять себе слишком много. Всё, что мне оставалось – это довольствоваться малым и притворяться счастливой. Однако посещали меня и другие мысли и страхи. Часто я одергивала себя, не позволяя замечтаться, и напоминала, что Менхур просто был первым в мире магии, кто отнесся ко мне по-доброму, и потому неудивительно, что он мне нравится, но у этой привязанности совершенно нездоровая почва. Он помог мне, стал моим проводником и наставником, и все же это не было прочным основанием для любви. Возможно, мне лишь казалось, что я влюблена, а на самом деле я всего лишь неверно истолковывала чувство защищенности и надежности, которое маг мне внушал.