Юлия Федотова – Враг невидим (страница 97)
Только по этому одеялу Веттели себя и узнал.
Сначала глаза отказывались верить увиденному. Потом подкосились ноги, и он медленно опустился в снег на колени. Крупная дрожь сотрясала тело, зубы выбивали дробь. Пытаясь справиться с собой, он закусил губу — не рассчитал силы, челюсти судорожно сжались, потекла чёрная, как дёготь, кровь.
— Ай! Ай! Берти, милый, опомнись, откликнись! — фея вилась над ним, как ошалевшая оса. — Что с тобой? Что случилось?! Тебе нехорошо?
Но Веттели не мог говорить, он едва нашёл в себе силы указать дрожащим пальцем на воду, и мерзкое существо тоже ткнуло в него пальцем.
Фея взглянула — и, наконец, начала что-то понимать. И попыталась успокоить.
— Да что ты, не бойся! Оно тебя не схватит! Это же просто твоё собственное отражение, оно не опасно.
Это называется «утешила»!
— Почему… — через силу прохрипел Веттели. — Почему я такой стал?!
Если бы он увидел себя в облике яйцевидного Хампти-Дампти или даже самой Матушки Гусыни, он и то был бы потрясён меньше. Но всё-таки в нём ещё жила надежда: вот сейчас Гвиневра скажет: «Что ты, глупый! Разве ты такой? Это обман, иллюзия, злые чары чёрного пруда!»
— Не знаю! — беспомощно развела руками фея. — Ты всегда таким был, сколько мы знакомы. Я же говорила: ты чудовище, от тебя пахнет кровью и смертью. Куда же тут деваться? Какой уж есть.
Стало совсем плохо.
— То есть… Ты меня всегда видишь… таким?
— Нет, что ты! Только если скошу глаза, вот так, — она продемонстрировала, согнав зрачки в кучку. — А если смотреть обычным способом, ты очень даже ничего, хорошенький как картинка.
— Так, — он отполз от берега и сел, прислонившись к дубовому стволу — сил совсем не осталось. — Значит, у меня два облика. И какой из них соответствует моей настоящей сущности — вот что хотелось бы знать!
Вопрос был задан в пространство, ответа он не ждал. Но фея ответила, очень спокойно и буднично, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
— А в тебе и сущности две, как минимум. Разве ты не знал?
…Трудно сказать, сколько бы он так ещё просидел, ошеломлённый и раздавленный. Может быть, всю ночь, может быть, даже замёрз бы — и пусть. Стало бы легче. Ну почему этот чудесный, сказочный день закончился так ужасно? За что ему это? Как теперь жить, как смотреть людям в глаза своими — чёрными, мёртвыми? А Эмили? Разве он вправе допустить, чтобы она любила такое чудовище и связала с ним судьбу?
Метательный нож из Махаджанапади, как всегда, был при нём. Его ни кто не остановил бы, он убил бы себя в тот момент, если бы был уверен, что это поможет, что после смерти первой, человеческой сущности, вторая, чудовищная, не вырвется на свободу, не пойдёт вершить лихие дела. Кто знает, как таких тварей, ни на что знакомое не похожих, убивают, чтобы не встали? Вдруг нужно какое-то зелье, или особый ритуал, или серебряная пуля? Нет, самому ему с задачей не справиться! Надо вернуться к людям, на
— Ну как, успокоился? — фея Гвиневра участливо заглянула ему в лицо, погладила по щеке ладошкой. — Вот и славно! Поднимайся, пока совсем не замёрз, и пойдём-ка до дому. В гостях, как говорится, хорошо… Подожди! — перебила она сама себя. — У тебя весь подбородок в крови, надо умыться… Нет, к озеру не ходи, ну его к богам! Ты снежком, снежком…
Снежок искрился под ногами, над головой мерцали огоньки, а ещё выше — звёзды. От холмов долетали отзвуки чудесных мелодий. Меж голых кустов боярышника мелькали любопытные мордочки — похоже, соплеменницы Гвиневры, наконец, осмелились явить миру хвалёное гостеприимство, присущее народу фей. «Мелкий лесной сброд» больше не роптал, а хихикал где-то в чащах. Впереди сквозь сплетение ветвей уже пробивался тёплый жёлтый свет школьных окон. Да, в гостях хорошо, но хочется домой.
Вернулись как раз к ужину. Напоследок фея ещё раз провела его сквозь стены — просто так, для развлечения. Немало было удивлённых взглядов, когда он возник посреди обеденного зала будто бы ниоткуда, да ещё и с клетчатым пледом, перекинутым через плечо. Эксцентрично, конечно, получилось, зато забавно.