Юлия Федотова – Враг невидим (страница 56)
К людям, подобным полковнику Финчу, Веттели относился с безграничным уважением, не будучи уверенным, что на их месте сумел бы достигнуть подобных высот, и подозревая, что сам склонен скорее к деградации, чем к эволюции (во всяком случае, уже в первый год службы он понабрался от солдат много лишнего и теперь вынужден был внимательно следить, чтобы это лишнее вдруг не всплыло в самый неподходящий момент).
Да, положительные примеры были.
Но чаще случалось обратное.
Достигнув какой-то высоты, как правило, не слишком значительной, но всё же выделяющей его над народом, человек начинал бравировать своим бескультурьем, нарочно подчёркивал собственные дурные манеры, отсутствие воспитания и вкуса, становился особенно груб с теми, кто недавно ходил у него в товарищах, чьё положение считал ниже своего, а равных себе презирал, ведь «им-то всё с рождения легко доставалось, а я своё потом и кровью заслужил».
Веттели пока не очень уверенно ориентировался в мирной жизни, но с каждой минутой всё сильнее подозревал, что инспектор Поттинджер как раз из числа тех, о ком говорят: «From zero to hero». Отсюда и его ненависть ко всякого рода «образованности», и безобразный коричневый костюм, и ноги в диких чёрно-белых штиблетах, далеко торчащие из-под письменного стола…
«Неужели, я становлюсь снобом? — сказал себе Веттели не без удивления. — Странно. Никогда прежде за собой не замечал! Далась же мне, право, его обувь!.. Впрочем, когда тебе суют её чуть ли не под самый нос, не так-то легко оставаться либеральным…» А потом вдруг подумал, совсем уж невпопад: «Пожалуй, есть смысл купить себе фрак и завести кошку». Просто Поттинджер его уже утомил. Очень хотелось встать и уйти. Но вместо этого пришлось три раза подряд пересказывать историю обнаружения сначала второго трупа, потом первого трупа, а напоследок ещё раз вернуться к телу Мидоуза. Такая уж была у инспектора тактика ведения допроса, подозреваемого ли, свидетеля — не важно. Главное, чтобы допрашиваемый, измучившись, начал путаться в собственных показаниях, тогда его легче уличить во лжи, ежели таковая имеет место.
Но Веттели путаться в показаниях не стал, даже когда инспектор принялся коварно сбивать его наводящими вопросами типа: «Так значит, вы шли из столовой в душевую…»
— Из своей комнаты я шёл, — с усталой снисходительностью поправлял Веттели. — Из своей комнаты в обеденный зал, мимо душевой. Шёл-шёл, вижу — труп. Дай, думаю, загляну, полюбопытствую, а то когда ещё доведётся… — от скуки он начинал валять дурака. Инспектор злился.
Так они мучили друг друга битых два часа, ведь Поттинджер ещё и записывал каждое слово в специальную тетрадочку, и делал он это, ох, небыстро.
«Добрые боги! — думал Веттели, нетвёрдой походкой покидая кабинет. — Если этот тип так обращается со свидетелями, каково же приходится бедным подозреваемым? Нужно очень, очень хорошо подумать, прежде чем замышлять преступление в графстве Эльчестер!»
Тут навстречу ему попался сопровождаемый констеблем Гаффин — пришёл его черёд страдать. Поэт ступал осторожно, придерживал сердце рукой.
— Ну, этого отсюда вынесут, — пробормотал Веттели себе под нос.
Констебль услышал и ухмыльнулся.
— Эт’ точно, сэр!
Зато в комнате его ждал приятный сюрприз — там сидела Эмили и нервничала.
— Берти, милый! — она бросилась ему навстречу так, будто они не виделись долгие годы и вернулся он не из центрального крыла, а с восточного фронта. — Ты живой?
— А что, разве есть основания сомневаться? — удивился тот.
Эмили утвердительно кивнула.
— Появлялась Гвиневра, рассказывала всякие страсти. Будто бы этот кошмарный эльчестерский сыщик в клетчатом только что не калёным железом тебя пытает, всю душу вытряс и вообще… Это она сама так сказала: «и вообще». А уточнить не пожелала, только сделала страшные глаза. Конечно, наша Гвиневра — натура впечатлительная и склонная у гиперболе, но если хотя бы какая-то часть из её рассказа правда — это ужасно!.. Я принесла тебе клюквенного морса, налить? — такая уж была натура у мисс Фессенден, что сочувствие её не оставалось голословным, а всегда имело практическое выражение.