Юлия Федотова – Опасная колея (страница 109)
Огромный, в три обхвата дуб стоял над обрывом, вцепившись в скалу мощными корнями, ронял свои жёлуди прямо в море, шумел густой зеленью, будто и не зима на дворе…
Ох, непросто же было до него добраться!
Высокая равнина, ограниченная белыми обрывистыми берегами, вдавалась в море широким клином, напоминающим своими очертаниями нос утюга. На равнине высился аккуратный маяк. «Нос» отгораживала цепь высоких земляных холмов, и прямо в этом валу были проделаны деревянные ворота, стояли открытые настежь. Таков был мыс Аркона.
— Думаю, нам туда, — объявил Роман Григорьевич, и прямо в ворота устремился.
«Старый безумный вольхв» не заставил себя долго ждать.
Был он действительно стар, стар как сам мир, а может, и ещё древнее. Длинное, измождённое, обтянутое тёмной пергаментной кожей лицо с узко посаженными глазами неестественного, ярко-голубого цвета и странного разреза, с крючковатым носом и тонкими белыми губами не принадлежало ни одной из существующих ныне рас. На холодном морском ветру развевались его густые белые волосы и борода в полсажени, и цвет их, похоже, был таким от природы, а не от старости — обычная седина имеет другой оттенок. Из рукавов длинной белой рубахи, расшитой по вороту и подолу диковинным, но порядком выцветшим красным узором, торчали костистые длиннопалые руки, и каждый палец заканчивался недвусмысленным когтём. Мосластые ноги, не смотря на зимнее время, были босы, зато, к некоторому облегчению Тита Ардалионовича, ногти на них оказались вполне человеческими. Сам-то он (старец, а не Тит Ардалионович) человеком, пожалуй, уже давно не был, оборотился в какую-то нежить под спудом собственных чар.
При волхве имелась обещанная «кльука», правда, её всё-таки уместнее было назвать посохом. Служил этот массивный, увенчанный хищной птичьей головой предмет явно не опорой немощному телу — старик, не смотря на возраст, был прям как жердь и двигался с завидным проворством, — а грозным оружием, способным проломить любой, даже самый крепкий из черепов. Вдобавок, в нём была заключена колдовская сила: время от времени по его серебристо-серой поверхности пробегала вспышка, похожая на огненную змейку — простые посохи, согласитесь, так себя не ведут.
Голос у старика был неприятный, по тембру похожий на вороний грай.
— Прочь! Прочь! Сгинь, басурманы! — закаркал он с такой яростью, будто трое незнакомцев были его личными врагами. — Чур, чур, сгинь! — видимо, для усиления эффекта, он плюнул прямо од ноги Роману Григорьевичу. Плевок зашипел, будто упал не на холодную землю, а на раскалённую сковородку, и вдруг обернулся чёрной змеёй-гадюкой, изготовившейся к броску.
Ни малейшей робости перед змеями агент Ивенский не испытывал, он просто отшвырнул её подальше ногой, чтобы не нервировала Удальцева с Листуновым, заметно побледневших, и пренебрежительным тоном, каким во времена крепости баре окликали холопов, осведомился:
— Ты что разорался, любезнейший? — пожалуй, старый волхв, хотя бы в силу древнего возраста, заслуживал большего почтения, но очень уж он рассердил Романа Григорьевича своим плевком. — Посторонись, дай пройти.
Старик стал грудью:
— Не пущу! Прочь, прочь, пока живы! Легкой добычи захотелось? Сладкой жизни возжаждали? А старых, исконных богов позабыли, отвернулись? Прочь!
Ну, что до богов, тут волхв был прав. Ни старых Роман Григорьевич толком не помнил, (разве что по именам мог несколько штук назвать, самых известных, вроде Перуна или, там, Велеса) ни новых путём не знал — не принято было уповать на богов в роду Ивенских. Но насчёт всего остального он мог поспорить.
— Вот что, старче, — отчего-то он вообразил, что именно такое обращение будет для волхва наиболее подходящим, — добычу оставь себе, вечную жизнь тоже. Единственное, что интересует нас, это путь на Буян, и ты этот путь знаешь. Так сделай милость, мудрый человек, укажи, — он решил подбавить в дёготь ложку мёда. — Иначе…
— Что — иначе? — искривил тонкие губы волхв. — Угрожать мне вздумал, пащенок?
— Иначе сами найдём, — игнорируя «пащенка», сохраняя внешнюю невозмутимость (а что было делать, не в драку же лезть со стариком?) объявил Роман Григорьевич с великолепной уверенностью, непонятно, на чём основанной. — Но тогда уж не обессудь, если мы случайно в твоей крепости что-нибудь испортим. Сам будешь виноват.