Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 93)
Что говорить, стукач — занятие сытное. Стукачи жируют, входят в силу, как убойный скот. Но однажды они получат удар молотком в лоб, как скот на бойне. Никаких следов рукоприкладства, про отпечатки пальцев там всем известно. А то ножом пырнут между ребер, но убийцу удается найти очень редко.
Истории и предания о воровской чести и воровской мести хорошо известны в этом громадном крае, куда в старые времена путь длился месяцами, годами — по знаменитой «владимирке». Многие тысячи километров шли по ней пешком до места ссылки или каторги. Толстой, кто знал о русской жизни всё, очень точно описал этот путь в «Воскресении». Но народ поет не только о скорбном пути, но и о спасении. И сегодня басом, глубоким, как дальние раскаты грома, поют вековую песню о беглеце, переплывающем Байкал:
Славное море — священный Байкал! Славный корабль — омулевая бочка! Эй, баргузин, пошевеливай вал, — Молодцу плыть недалечко. Долго я тяжкие цепи носил, Долго бродил я в горах Акатуя. Старый товарищ бежать подсобил, Ожил я, волю почуя. Шилка и Нерчинск не страшны теперь, Горная стража меня не поймала, В дебрях не тронул прожорливый зверь, Пуля стрелка миновала. Шел я и в ночь, и средь белого дня, Вкруг городов, озираяся зорко, Хлебом кормили крестьянки меня, Парни снабжали махоркой. Славное море — священный Байкал! Славный мой парус — кафтан дыроватый! Эй, баргузин, пошевеливай вал, Слышатся грома раскаты.
В старые плохие времена беглецам помогали, как об этом и в песне поют, хлебом и махоркой. Но не каждый осмеливался встретиться с беглым каторжником. Или его боялся, или властей. И так сложилась целая сеть тайных «добрых дел».
Тайное доброе дело, то есть «тайная милость». Сейчас об этом сохранились только одни предания. Доброе дело заключалось в том, что в Сибири крестьянин каждый вечер выставлял в бане большую крынку молока и каравай хлеба. Если к утру кто-то забирал эту «тайную милость», то крестьянин глухо молчал об этом. Всё. А если осталось нетронутым, уносил молоко и хлеб в дом и съедал сам. Вечером ставил снова. Ничего зря не пропадало.
Ставили в бане. Почти все деревни стояли на берегу реки или ручья. Но не на самом берегу, а метрах в двухстах от него, чтобы весной в паводок не заливало. Между берегом и домом огород. Всё разумно — легко поливать. А на краю огорода ближе к берегу стоит баня, с ковшами, шайками, ведрами, котлами. И с каменкой, которую раскаляют докрасна, а потом обливают водой. Это и есть добрая парная баня, которую так любят и финны и называют сауной (
Это было в прежнем, плохом мире… Баня и изба стояли вдалеке друг от друга. И ночного посетителя видеть не нужно было. А ночной посетитель не должен был стучаться в дом. Европейский истеблишмент называет это «джентльменским соглашением». Так вот, вместе с прежним, плохим миром ушло и это.
Теперь бандиты убивают тунгусов, а тунгусы сдают головы бандитов и получают вознаграждение. И население — оседлое, живущее в добротных домах и сколотившее в конце огорода хорошие бани, — тоже не помогает бандитам. А те готовы выхватить корзинку с обедом из рук ребятишек, если попадутся на пути.
Словом, другие теперь времена. Не прежние, плохие времена, которые и я ни за что на свете не назову добрыми, по той простой причине, что они не были таковыми. Но заключенные живут. И живут за их счет тюремщики. По крайней мере, так думают заключенные.
Заключенный часто думает об освобождении. А тюремщик всегда думает о побеге. Так что заключенному всё же спится спокойнее, чем тюремщику.
Пал Палфиа также рассказывает свою историю