Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 88)
Всё хорошо рассчитал. Могу сказать и так, что победил: я свободен. Но на мне позор трусости, которой я обязан своей победой. Вот об этом я и хотел прежде всего вам сказать. О моем позоре.
Я только раньше гордился тем, что меня звали бежать. А вот что не бежать — позор великий, понял только теперь, когда стал свободным.
Скажу и в свое оправдание. У меня была причина, чтобы не бежать. Стоит мне десять слов произнести, и сразу видно, что я чужой. Но меня звали бежать в горные края, где я не был бы чужим или не чужим. Конечно, это же помешало бы мне вернуться. Словом, я не смог! Убеждал сам себя, что на воле буду бояться еще больше, больше нужно будет изворачиваться. И придется идти на многое, даже на такое, на что не хотел бы. Еще оправдывал я себя тем, что не стоит быть снаружи, пока будут те, кто остается внутри. Вот так! Ну ладно, хватит! Раз уж начал, расскажу, как меня дважды звали бежать.
Конечно, если есть помощь со стороны, есть такая вот Марина, то дело почти верное. Первое приглашение было вроде того, вроде твоей истории. Летом в лесу был у меня напарником один парень с Кубани. Чистили мы настил для спуска бревен. Это даже не настил был, а наклонная дорога, по которой зимой по утоптанному снегу на лошадях спускали большие стволы. То есть канава. Стенки — где совсем нет, а где один-два метра. Эту канаву, дорогу эту, зимой забрасывали снегом, а то и водой поливали, так что получался вроде спуск. По обеим сторонам кустарник, а дальше лес. Обломившиеся ветки, упавшие бревна бросали в кусты. Летом надо было их чистить.
Охранники расхаживали в кустах. Мы их почти не видели. Но они-то нас хорошо видели, мы ни шаг не могли сделать в сторону кустов — сразу раздавалось: «Куда?» Если хоть чуть-чуть приблизились, только руку протянули под куст. А под кустами — крупные, с фасолину, с вишню красные ягоды земляники россыпью, будто специально посажены.
— Глянь, — показал кубанец на землянику.
Широкоплечий, крепкий парень. Нас вместе доставили на барже с Севера сюда, в эти места, где уже растут деревья. Он прикинулся глухим, так ему удалось выбраться оттуда.
— Вижу, — ответил я.
— Можно такое вытерпеть? — сказал он.
— Ну^ — ответил я и умолк. Не знаю, что ему ответить.
— Я больше не могу. Я слиняю.
— Трудно будет.
— Ты послушай, — говорит. — Конечно, поднимут охрану, разошлют приметы аж до самой Кубани. Но есть одна семья, живет в ста двадцати километрах отсюда. Об этом знаю только я, а вот теперь ты. Ссыльные переселенцы. Доберемся потихоньку до них, там залезем на сеновал, два-три месяца будем прятаться в сене, даже еду будут нам наверх подавать. А там видно будет. — Это и было приглашение. Хорошо было придумано. Ведь искать будут только на железной дороге и на Кубани. И всё же я не сбежал. А этот парень сбежал. Точный расчет, как дважды два.
Так сбежать — или как сейчас говорят, оторваться — нелегко, но и не трудно. Но можно и без помощи с воли, если есть такой друг, как Журбан, тувинец. Я и сейчас иногда думаю, может, это и была бы настоящая жизнь, если бы мы вдвоем пасли стада где-то в Саянах, у истока Енисея, Журбан да я.
Дружба моя с Журбаном началась с того, что однажды, когда у меня украли хлеб, он поделился со мной своим. Ни много ни мало — это значит спасти жизнь. Самое большое, что может сделать один человек для другого в тяжкие времена. До этого мы были в добрых отношениях, называли друг друга: брат, но теперь мы и вправду стали братьями. Не знаю, поймешь ли ты это. Но думаю, Некерешди, ты поймешь.
Я для Журбана никогда ничего сравнимого с этим не сделал. В оправдание скажу, что и случая не представилось. Это всё, что я могу сказать.
Потому что то, что ели мы из одной миски, что всё делили пополам, — конечно, мелочи. Да в то время еды уже хватало. Я был старшим санитаром, стало быть… в баланде недостатка не испытывали. Кто что сторожит. понятно, словом. Да и сахара дополнительная порция тоже перепадала. А Журбан был тогда уборщиком той комнаты в бараке, где жили медработники. Было нас там, помню, шестеро: фельдшеры, писари, старший повар и я.