Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 87)

Так и сказал. И так же сказал, когда вечером в бараке начали меня расспрашивать. Сделал, что хотел начальник, распространил новость. Но и сказал, что думал сам.

Прошел еще год. Это не так много. Годы здесь — и это удивительно — пролетают быстро. Только дни нестерпимо длинные, вы, наверно, знаете, не раз рассказывал.

Меня перевели из сельскохозяйственного лагеря на лесопилку, на деревообработку. Всегда так было. То лесопилка, то сельхозработы. Не думаю, что меня вернули на лесопилку, потому что начальнику доложили, как я выполнил его желание. Хотя если в наказание, тоже было бы понятно: на лесопилке дополнительной картошки нет. А на сельхозработах всегда что-нибудь перепадет. Если нет ничего другого, всегда можно взять немножко картошки, сваренной для свиней. Было бы логично, если бы перевели в наказание. Но всё происходило не по логике, что уж об этом говорить. Если бы меня перевели за это, то взяли бы на день, от силы на два, и всё. Вали обратно! А я оставался там почти год.

Там, на лесопилке, я встретил старого приятеля, с которым мы уже много раз были вместе, потом расставались. Он прямо позвал меня бежать, И даже сказал, как.

— Сестра Иннокентия поможет.

— Сестра?

— Она самая. Марина. Это она брата вывела, она же помогла Глебу Нестерову. А сейчас мне написала. Двоих берется вывести. Вторым будешь, если захочешь…

— И как же она это сделает?

— Будет ждать в ближней деревне с готовыми документами. Когда? И это узнаю. Купит документы демобилизованных или погибших солдат.

— Неплохо.

— Вот и я говорю! Иннокентий теперь прораб, золото моет где-то на севере. Деньги, водка, всё, что пожелаешь. Иннокентий не женился, а вот Глеб женился. Скоро ребенок будет. Хотя погоди, уже, наверное, родился.

— На Марине женился?

— Нет. Марина не поэтому. Она вроде бы как мать.

Не знаю, удалось ли моему приятелю бежать, потому что меня опять перевели в другое место. Этого третьего, приятеля моего, звали Анатолием. Славный был парень, только болтлив немного. Не знаю, не случилось ли с ним из-за этого беды. Но надеюсь, что всё прошло гладко, и он теперь, как в сказках сказывают, живет-поживает да добра наживает.

Эндре Лашшу вспоминает о Журбане

Что правда, то правда! Большая честь, если зовут: «Бежим вместе?» И со мной два раза случалось. И я тоже не бежал. Сейчас уже не знаю, как сказать… Так вот, тем, что звали в побег, горжусь, а того, что не решился бежать, стыжусь. Стыжусь, хотя мой расчет оказался верным: я свободен, насколько может быть свободным человек. И всё же. Могу ли я, как теперь выражаются, спокойно и с чистой совестью быть фрондером, борцом за правду? Вправе ли я жить? А ведь живу же. А если бы я отважился на побег, то теперь вряд ли был жив. Или всё еще жил бы где-то далеко, и мои ноги защищали бы от холода мягкие сапоги, сшитые из кожи горных коз, и была бы у меня, конечно, меховая шуба, и дом из толстых бревен был бы, и метровые поленья в печке. Потому что даже в тех краях вряд ли всё еще живут в юртах. Вместо витаминов и таблеток лечился бы кумысом. По субботам послушная жена мыла бы мне спину в бане, лила бы воду из растаявшего снега на раскаленные камни, чтобы все дурные соки испарились из моего тела.

Хотя это, ну баня, в тех горах было бы большим нововведением, там русская баня всё равно что для нас, скажем, кондиционер. Да и не знаю, захотел бы я заводить новшества. Вряд ли!..

Я не бежал. И тем самым — именно к этому я и веду разговор — отказался от своего основного права. Право такое: ни минуты не оставайся рабом, если можешь стать свободным. И этим отказом было подорвано другое право — право на месть и расплату, которое дает огромную моральную силу, если за ним стоит вера и полное осознание своей правоты. Это идет от Ветхого Завета и еще из более древних времен, но при христианстве захирело. Только от неуверенности мы говорим: «И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим». Так вот, поскольку мы согрешили, мы должны прощать. Я должен простить, потому что я потерял право отмщения. Но как же далеко может это зайти?..

Был у меня друг, звали его Иштван Баница, лучшего человека в жизни я не встречал. Он помог мне в большой беде, тогда, когда выгоды ему от этого никакой быть не могло, а вот крупные неприятности мог бы иметь… Так он… Он тоже не простил убийцам своего отца и старшего брата. То есть не простил в принципе, хотя по-человечески у него зла не было. И потом, когда даже не думал, сделал неправильный шаг и потому умер. Говорили другое, но умер он потому. А я, я — другое дело. Я всё хорошо рассчитал.