Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 62)

На печке еще не остыл свежезаваренный чай красного цвета, из корня шиповника. Чужак наполнил кружки и сам тоже сел. Они принялись за еду, хотя Мишка хорошо поел уже дома и теперь только делал вид, что ест, чтобы не обидеть товарища.

— Ну ладно, — сказал он после завтрака, — тогда за дело. Но сегодня только точить будем. Хоть одну ночь в чистой рубахе поспим.

И то правда, уже на следующий день от пилки, от угольной пыли рубахи стали грязными, а к концу недели и совсем почернели.

В следующую субботу Мишка не позвал напарника в баню. Он снова рассердился, когда подумал, что ждет его дома. Что скажет жена из-за того, что гость не пришел? А ему что отвечать? Что гордый? Что людей сторонится? Мог бы сказать: «Раненый зверь уползает в чащобу». И это была бы правда, но от этого только пересуды пойдут… Он решил, что выругается хорошенько и тем самым пресечет все расспросы.

Как только он нашел выход, досада его испарилась, и перед отъездом он мирно обратился к Андрею.

— Обидно мне, слышь, что не хочешь ехать в деревню, чтоб, как полагается крещеному человеку, помыться в горячей и холодной водице, попариться. Но… скажу напрямки, мне лучше, что здесь кто-то будет, когда вернусь. Потому что я и днем не люблю быть один в тайге. А уж ночью ни в жисть не буду один спать в этой хибаре.

— Неужто боишься?

Мишка, не ответив, пожал плечами и отвел глаза.

— Чего же?

— Не знаю. А ты что, не боишься? Особенно в ночь под воскресенье. Когда кругом ни одной живой души.

Чужак отрицательно покачал головой.

— А я… будто черт придет и навалится на грудь, упаси Господь.

— А если, скажем, приедешь поздно вечером и — я только к примеру говорю — никого здесь не застанешь?

— Поверну лошадь — и обратно!

— По темному-то лесу?

— Ежели на телеге сижу, а лошадь идет себе, то ничего. Сам не понимаю, едрит твою мать, но это так. А если лошадь не запряжена, а я один лежу в этой вонючей чертовой будке, мне крышка. Если ты здесь, посапываешь, а мне надо выйти, то я выйду, какая бы темень ни была. Скажем, лошадь отыскать, потому что куда-то забрела. Ничего. Нет такой ночной тьмы, ветра, молнии, чтоб я забоялся. И такая лошадь еще не родилась, чтоб не отыскал. Лишь бы в избе посапывал кто-то. Понимаешь, не понимаешь, но оно так.

— Чего ж ты боишься? Грехов за тобой, думаю, нет.

— Это как сказать. Ругаюсь я раз по сто на дню.

— Только языком мелешь.

— Ну и воровать случается. Мужику как прожить, если не украсть? Так всегда было.

— Только свое брал, всегда только свое забирал обратно.

— Это правда, знаю. Да не этого я боюсь. Я боюсь сам не знаю чего. — Он поднял руку, чтобы собеседник не перебил. — Не учи меня. Я и сам знаю, что наука про это говорит: блажь. И еще: суеверие. Ладно. Но бояться — боюсь… Не знаю, как у тебя с этим? Сперва я думал: ладно, ты не боишься, потому что за тобой какой-то большой грех и теперь тебе уже всё едино. Но как теперь вижу, какое-то несчастье большое с тобой приключилось, такое, что больше и не бывает.

— А что если счастье большое?

— Но уж этого даже не говори.

— А ведь это правда. Я ни за кого не отвечаю, разве что за себя самого.

— Так не бывает.

— Ну, конечно, не совсем так. Потому кто не боится смерти, может бояться зубной боли.

— Не боишься смерти?

Чужак ответил лишь взглядом.

— Но жить-то хочешь! Даже и не говори, что не хочешь.