Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 49)

Так он вселяет в себя бодрость, но не может победить сомнений. Чувствует, что в одиночестве нет жизни, потому что для жизни нужна и радость. А в одиночестве редко, лишь на мгновения, бывает что-то другое, а не смертельный, до дрожи страх за себя… Смертельный? Смерти бояться нечего. Но и смеется наедине сам с собой разве что пьяный или сумасшедший… В одиночестве только плакать хорошо.

Он поворачивается лицом к земле, но не плачет. Земля влажная, пахнет плесенью. В осеннем тепле медленно тлеет прошлогодняя листва.

Вдруг ему становится холодно. Как только осеннее солнце перевалило за полдень, оно почти не греет. Он встает, поеживаясь, берет в руки косу. Скошенная утром трава уже подвяла и пахнет сеном.

Он снова принимается косить, ряд за рядом, до захода солнца. И когда переходит через мост, на лезвии его косы поблескивает голубоватый свет полной луны.

Во дворах виднеются темные силуэты коров: слышно, как молоко ударяется о жестяное дно подойника, потом быстрые, ритмичные струи под руками хозяек.

Он чувствует усталость в пояснице. С обеда он косил почти без передышки. Медленно идет вдоль широкой, без единого деревца, деревенской улице. В немногих окнах виднеется свет.

Как раз когда он проходит мимо какого-то двора, тишину вечера разрывает пронзительный крик ребенка.

«Ага, — он понимает этот внезапный крик, — смерти с косой испугался», и словно видит себя, каким страшным он может показаться с поблескивающей в свете луны косой.

«Ну, не бойся, дурачок! — бормочет он почти с нежностью, хоть и крик, но все же человеческий голос… — Не бойся. Эта смерть косит только собственную жизнь…»

Потом, немного оживившись, хотя и не придя в хорошее настроение, быстро идет к своему запертому на висячий замок жилью с темными окнами, к большому дому, где живет один-одинешенек.

ХРОНИКА СБОРА КАРТОШКИ 1952 Г. И ЭПИЛОГ 1953 Г

(Из посмертных записок Дёрдя Некерешди*)

* Некерешди (венг.: Nekeresdi) — говорящая фамилия, букв. «Не ищи», можно перевести также как Незнамов, Неизвестный, Непомнящий, Безымянный и т. д.

1

У нас, в Восточной Сибири, в Красноярском крае, в 120 километрах от железной дороги, картошку начинают копать в начале сентября. А точнее, 11 сентября, потому что 10 сентября праздник, пост, и старая Степанида Яковлевна (жена моего приятеля Миши) и другие старухи ни за что на свете не станут копать картошку до праздника. Но к 20 сентября, самое крайнее — к 1 октября эту работу нужно закончить. Потому что в октябре случаются большие морозы, хотя бывают и исключительные годы, когда весь октябрь нет ни морозов, ни снега.

2

Но начнем наш рассказ по порядку, хотя бы потому, что не посадишь — не соберешь, не посеешь — не пожнешь.

В начале июня отмерили участки колхозникам (и работающим в колхозе не членам колхоза). Каждой семье — двадцать пять соток законных, максимум сорок соток, работникам колхоза (вроде меня) — по десять, максимум двадцать соток. Причем так, что тем, у кого приусадебного участка нет или огород меньше 25 соток, дополнительный участок под картошку отмерили на одном из колхозных полей.

Председатель колхоза выделил для этой цели хорошее поле, трижды перепаханную залежь на склоне холма. Правда, довольно далеко, примерно километрах в пяти от деревни.

Мне дали пятнадцать соток. Но засадил я всего одиннадцать, на столько хватило у меня мелкой картошки — два мешка.

В этом году было и тепло, и дождя довольно. В конце июля от зеленых кустов картошки земли было не видать. Хороша была картошка колхозников. Колхозная — около двадцати пяти хольдов (Хольд — венгерская мера площади (чуть больше половины гектара)) — и того лучше. Радостно было видеть, что сибирская земля, которую человек уже успел полюбить, обещает богатый урожай. Но не долго пришлось радоваться. В конце июля, когда темно-зеленый ковер картофельных полей покрылся маленькими лиловыми и белыми цветками, председателя колхоза вызвали в райцентр.

— Почему отвел некоторым колхозное поле под картошку? — спросили там у него.

— Дал тем, у кого огород меньше, чем полагается по закону. Добавили до двадцати пяти соток.