Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 22)
Теперь лезвие легонько до конца проходит по боку вещмешка. Но самая трудная часть работы начинается только после этого. Каждую вещь в отдельности нужно вытащить из мешка под головой спящего. Так, чтобы его сон не потревожили ни рывок, ни толчок. Правая рука урки медленно проникает в глубь мешка, в то время как ладонь левой подсунута под голову спящего. Нет такой сиделки, нет такой няньки, которые нежнее и заботливее поддерживали-оберегали бы вверенную их заботам неприкаянную голову, как эта левая рука. А правая тем временем одну за другой вытаскивает из мешка вещи.
Когда первые вещи освобождены из мешка, из входа в ближайший барак в освещенный прожекторами двор вышла фигура — помощник Урки. Он подошел к двум лежащим и приступил к доставке добычи.
Работа шла медленно, бесшумно. Основное правило — нельзя нервничать, нельзя дергаться. Под конец из мешка и тех вещей, которые сообщник тут же забраковал и бросил назад как нестоящие, Урка соорудил подушку и подсунул ее под голову спящего. Только после этого он освободил левую руку.
Но вот и это позади. Урка осторожно отодвинулся от тела, с которым они до сих пор грели друг друга. Встал с ложа из чемоданов, присмотрелся к ним, будто хотел заглянуть внутрь. Сегодня нет, но завтра и это станет его добычей. Потом неспешно и как-то безразлично и устало направился к бараку.
Прожекторы на сторожевой вышке светили так ярко, что между проволочными ограждениями виднелась тень от проведенных граблями тоненьких черных бороздок.
Урка думал о том, как хорошо было бы теперь барином встать у стойки станционного буфета, плеснуть в кружку пива стопочку водки, хорошенько смешать, опрокинуть залпом, а потом, крякнув, прочистив горло, твердым шагом, ничуть не покачиваясь, только ощущая во всем теле приятное тепло напитка, перейти пути и вскочить на подножку уже тронувшегося поезда.
— Эх! — вздохнул он и посмотрел в сторону часового. — Эх! Придет свободы час! — Утром, рассчитывает он, братки пойдут на работу, вынесут под одеждой шмотки. Вечером в аптечном пузыре для льда принесут выпивку… Сейчас полдвенадцатого, час, от силы полвторого. Его руки, которые раньше, при работе, были спокойными и уверенными, как у хирурга во время операции, теперь стали нервными. Пальцы дрожат.
Он мрачно идет в глубь барака. Сообщник докладывает: «Барахло что надо». Но он не отвечает. Хмурый и опять недоступный, как профессор. Лезет на нары. Пытается уснуть, чтобы время шло быстрее. Теперь и он не живет, он ждет…
Утром, когда Фраер проснулся, он недоуменно уставился на вещмешок. Потом хватился за карман. Кармана как ни бывало. Подбежал к проволочному ограждению под вышку.
— Обокрали! — закричал он часовому. — Не видели, кто?
— Я в шесть утра заступил, — равнодушно ответил тот. — К заграждению не подходи! — добавил он строго, видя, что Фраер хочет ухватиться за колючую проволоку.
Если Фраер не совсем глуп, то после этого не станет жаловаться. Но у него, конечно, еще нет опыта, он еще не набрался лагерной премудрости, чтобы понять: от скольких забот освободил его ночью Урка! Он еще не знает, что потом, когда пропадут оба его чемодана (не сегодня, сегодня ночью он не сомкнет глаз), он станет гораздо свободнее…
Небольшой мешок: наволочка, в ней рубашка, миска, ложка, табак, — всегда будет у Фраера даже в худшие времена. Хотя за десять лет его еще раз сто обокрадут.
Зато Урка — если выходит на свободу или его переводят в другое место — всегда едет без вещей. Еще до того, как его выведут за ворота лагеря, он выбросит ложку и миску. Ложку надо выбросить, потому что у урок примета: брать ложку с собой — к несчастью. Тот, кто берет с собой ложку, вернется в лагерь. Миска — это не страшно. Но к чему миска без ложки? Всегда можно раздобыть другую.
Факты этой приметы не подтверждают. Более того, большей частью говорят об обратном. Фраер, который всегда при ложке, в лагерь не возвращается уже по той простой причине, что редко выходит из него живым. А Урка — бежал ли или действительно выпущен на свободу — хотя и выбрасывает ложку, часто возвращается назад.