Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 21)
Когда они так, в буквальном смысле слова, пригрелись, Урка пошевелился. Легкой, нервной рукой он ощупывал Фраера, пока не нащупал под спящим человеком в правом кармане брюк портмоне.
Фраер наверняка знал, что всегда спит на правом боку, поэтому положил свои ценности в правый карман брюк. Для Урки это была до смешного частая, известная и крайне беспомощная попытка защиты. Еще более неловкая, чем у жука, при виде врага притворяющегося мертвым.
Из лацкана пиджака он достал булавку. Урка всегда носит при себе булавку, подобно стекольщику, который всегда держит под рукой алмаз для резки стекла. Этого инструмента его иногда мог лишить только самый тщательный обыск — да и то разве что на полчаса. Первый попавшийся гвоздик, кусок проволоки, подобранный с земли и наскоро заточенный об обломок кирпича или цементный пол камеры, быстро восполняли потерянную булавку. А пока не подвернулась проволока или железка, он обходился заостренной деревяшкой или щепкой, отломленной от доски нар. Но сейчас, и почти всегда, у него была настоящая булавка, которая устраняет подобные, непреодолимые разве что для мозга насекомого, помехи. Осторожно, легко, как кусает блоха, он уколол спящего Фраера в спину.
Спящий человек до смешного медленно потянулся за спину и почесался. Может, даже часовой улыбнулся…
И тут Урка произвел еще один блошиный укус. Спящий опять почесался, дернулся плечом, потянулся и — не проснувшись — машинально перевернулся на другой бок.
Работа булавкой закончилась. Карман, а в нем деньги, был уже не под спящим телом, а сверху, доступный, под рукой у Урки. Но Урка оставался неподвижным. Добрых полчаса он, застыв, лежал рядом с Фраером, пока потревоженный во сне человек вновь не погрузился в глубокую трясину своих снов.
И лишь когда они снова пригрелись, появился, теперь уже из подошвы ботинка, второй инструмент. Тонкое лезвие бритвы. Одним точным движением бритвы Урка полоснул шубу вдоль. Второе движение — и отрезан карман. Третье движение — и портмоне в руках Урки.
Следующая операция была долгой и требующей большой ловкости. Хотя здесь, в лагере такой осторожности, возможно, не требовалось… В свете прожекторов часовому заметен даже блеск маленького лезвия. И все же он не помешал Урке действовать. У него здесь была одна-единственная задача — следить, чтобы никто не приближался ни к наружному, ни к внутреннему проволочному заграждению, между которыми проходит нейтральная полоса шириной двенадцать метров. На этой запретной территории даже траве воспрещалось расти. Это была черная пахота, которую заключенные под надзором особого конвоя каждую неделю перекапывали и разравнивали граблями — чтобы она оставалась ровной, гладкой и мягкой, и чтобы ни единого следа не было на линиях, проведенных граблями. После дождя полосу приводили в порядок вне очереди. Итак, часовой следил только за этой запретной полосой. Все происходящее за полосой, в лагере, интересовало его, только если оно имело отношение к запретке. Да и то — только со стороны, где он стоял. И с этой стороны — только пока он нес службу. Для того его и поставили на сторожевую вышку — и все тут. Остальное его интересовало не более чем проходящего по мостику мальчика плавающие в реке рыбки. А может, и еще меньше, потому что дети живут, а не дожидаются, стоя в карауле, что уж потом-то они заживут…
Урка хорошо знал охранников. И все же, как настоящий специалист, артист в своем деле, не мог себе позволить работать абы как, небрежно. Может быть, считал, что нельзя «терять форму».
Он был специалистом по поездным кражам — ремесло тонкое, веселое. Когда обчищенный клиент, глупо, с удивлением на лице, поднимет крик, «барахло» уже давно отдыхает у сообщника в третьем вагоне. Пассажиры в купе, а вскоре и весь вагон, начинают обсуждать событие, перебивая друг друга, когда же это произошло: только что или ночью? Кто украл? На какой станции мог сойти? Что теперь делать? Какую телеграмму послать? А он, напустив на себя серьезный вид, глубокомысленно кивая, принимает участие в споре: «Да, в нынешние времена…» — приговаривает он и безнадежно машет рукой. «Это точно», — поддакивают пассажиры и делают вид, будто понимают, какую великую истину выражает взмах его руки…