Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 18)

— Здесь, в нагрудном кармане, — сказал Андриан.

Матрос не понял, чего он хочет.

— Достаньте из кармана и раздайте.

Матрос вытащил из кармана старика, лежавшего на животе, обгорелые, смятые окурки и просыпавшийся табак, весь, до последней крошки. Потом, раскрыв свою широкую ладонь, показал подарок.

Наступила тишина. Тишина волнами прокатилась по камере и достигла самых дальних углов. Эта тишина была такой полной и почти абсолютной, что встревожила надзирателя, взад и вперед расхаживавшего по коридору. Он подскочил к двери и приложил глаз к круглому отверстию в ней… Но через отверстие, которое во всех тюрьмах мира называется «иудиным оком», через это «иудино око» не было видно ничего особенного. Сто семьдесят четыре заключенных не сбежали и не умерли. Только замолчали. Этот постоянно шумевший, галдевший народ, который никакими силами нельзя было угомонить, погрузился в благоговейную тишину.

Но только на минуту. И вот они уже опять шумят, смеются, что-то делят и бранятся. Надзиратель успокоился и продолжил свою прогулку.

Старик проспал часа два-три, и если лежал без движения, не чувствовал никакой боли. Когда он проснулся, на краю его койки сидел инженер, специалист по исчислению вероятности.

— Есть немного холодного супа, — сказал он.

— Спасибо, не нужно.

— Да, конечно. Но есть сахар. Немного сладкой водички вы выпьете. Я даже не спрашиваю, хотите ли.

Профессор небольшими глотками выпил этот, в такой момент столь прекрасный напиток.

— Вам не трудно говорить?

— Отнюдь. — Тогда расскажите, как прошел допрос. Вижу, что довольно бурно. В чем вас обвиняют?

— На одном из заседаний я сказал, что не по моей специальности решать, кто вождь человечества.

— Вы, понятно, отрицали.

— Но я, понимаете ли, мог это сказать. Я не помню, где и когда, но я мог сказать такое. Без всякой задней мысли. Чтобы отвязаться от вопросов, чтобы меня оставили в покое. Я обычно так отвечаю.

— Ай-ай-ай, профессор! И здесь, в камере, вы утверждали, что ни в чем не виноваты. Ай-ай-ай! Это, понимаете, бесспорный десятый пункт. Это агитация. Вы удивительное исключение, вы действительно сказали. Тех, кто похитрее вас, только обвиняют в том, что они якобы что-то сказали. Но это все пустяки! Самое большее десять лет, и вас даже не пошлют в самое плохое место. Хотя как знать. Может, получите всего пять лет. Словом, признались. Что же, самое правильное. Быстро покончить со всем. Против этих методов…

— Я сказал, что возможно, что я говорил такое.

— Правильно. Ведь каким бы ни был этот метод, Советский Союз и социализм — это совсем другое. Значит… Неплохое решение… Но тогда, что это… — И он показал на спину профессора.

— Этот молодой человек там, наверху, требует, чтобы я назвал своих сообщников. «Сообщников!» Вы слыхали такое?

— Словом, организация? Тогда, конечно, речь шла и о вредительстве. И разумеется, шпионаж, террор.

— Он сказал: пиши.

— Понятно. Расхождение во взглядах, — и он показал на спину профессора, — объясняется этим?

— Вычислить это, — сердито ответил Андриан, — полагаю, не представило труда.

— Достаточно трудно, дорогой профессор. Потому что есть такие, кто считает лишним упорствовать…

— Лишним?

— …Есть такие, кто считает, что проще назвать какое-то имя, кого-то, о ком им известно, что он уже здесь, о ком они знают точно, кого, может быть, еще в прошлом году…

— Зачем мне оговаривать кого-то? Тем самым я буду оговаривать самого себя!

— Если можно было бы знать, что есть смысл защищаться. Если можно было бы быть уверенным, что во всем этом есть какая-то целесообразность, рациональность. Но там, где нет и следа целесообразности, не преступно ли приносить себя в жертву во имя таких норм целесообразности и морали, которые здесь не действуют? Я ставлю вопрос так.

— Вы советуете мне клеветать?