Йожеф Лендел – Просроченный долг (страница 17)
— Ага. Хорошо учился?
— Да.
— Ну, тогда ложись сюда, на письменный стол. Теперь я буду твоим учителем. Снова научу тебя писать.
Старик не двинулся со стула, куда его посадили.
— Подумал? Вспомнил, что нужно писать? Понял? Садись в угол и пиши.
— Мне нечего писать. То есть, если вы хотите в письменном виде, я могу написать, что никаких преступлений не совершал. Я не занимался политикой. Я не имею никакого понятия о том, что вы ставите мне в вину, это чуждо всему моему жизненному укладу. Я никогда…
— Не по твоей специальности! Так? — засмеялся молодой человек и несколько раз махнул линейкой перед лицом старого человека.
— Совершенно верно. Не по моей специальности. Никогда никакого интереса. Может, это недостаток… но…
— Это мы уже слышали. Кончай прикидываться. Ну?
— Я уже сказал.
— Тогда ложись сюда. Живо, живо, сюда, на стол.
Старик напряженно сидел на стуле и не шевельнулся.
— Ложись. Видать, ты все еще думаешь, что мы здесь в игрушки играем. — Через остатки пудры на лице молодого человека проступила краска гнева. — Ложись!
И тогда старик медленно вскарабкался на письменный стол. Он лег, как, по его представлениям, ложатся мальчики в деревенской школе, только штаны не спустил. Он ведь и в школе такого не видал. У них в сельской школе была очень хорошая учительница, он только слыхал о том, что учителя наказывают детей розгами. Он лег так, как думал, что нужно ложиться в таких случаях, и закрыл руками глаза.
— Умеешь писать?
Андриан, лежа на животе, помотал головой.
Упругая линейка просвистела в воздухе и опустилась, теперь уже ребром.
— Будешь писать? — Линейка просвистела во второй раз.
— Умеешь писать? — В третий.
— Будешь писать? Умеешь писать? Будешь писать? Умеешь писать?
У старика высохли слезы. Теперь он был сильным. Он знал, что он не будет оговаривать себя, не будет оговаривать других. Ему уже не нужно было закрывать глаза ладонями.
И тогда, в то время как он лежал на столе, а удары сыпались то на спину, то на затылок, он заметил возле самой головы пузатую пепельницу. Она была полна выкуренных лишь на половину или на четверть папирос.
И пока нервный, пахнущий парикмахерской молодой человек, теперь уже с пепельно-серым лицом, бил его линейкой, старик, у которого после бритья в бане едва показались белоснежные волосы, покраснев от волнения, осторожно пошевелил рукой. Потом, будто занимался этим всю жизнь, он медленно подвинул руку к пепельнице. Немного подождал, потом запустил руку и выгреб из пепельницы все окурки.
— Умеешь писать? Будешь писать? Умеешь писать? Будешь писать?
Старик медленно подтянул к себе кулак, полный окурков, и засунул их в нагрудный карман пиджака, называемый портными кармашком для сигар, но у юных щеголей из него торчат пестрые шелковые платочки. В тот самый кармашек для сигар, где он многие годы носил вечное перо, свой любимый «Ватерман» (
Он почти не чувствовал ударов. Но сам сойти со стола уже не мог. Молодой человек позвонил конвоиру, который подхватил старика под мышки.
— И меня измучили, и себе только вредите, — устало сказал молодой человек. — Советую подумать до ближайшей встречи.
Когда он снова оказался в камере, товарищи без лишних слов освободили целую койку. Хотя в тот момент на ней спали четверо. Старосте стоило лишь поднять голову от шахмат, и привычное действие прошло без всяких команд.
Старик со стоном лег на живот и так оставался без движения с полчаса. Потом подозвал матроса.
Грузный человек наклонился к нему и придвинул ухо к его рту.