Софья Сучкова (Soniagdy) – Утиль (страница 3)
По стенам, словно вены на стареющем теле, расползалась мохнатая ржавчина. Она начиналась у основания, где влага пропитала кирпич, и поднималась вверх, оставляя за собой оранжево-коричневые разводы. Эта ржавчина придавала зданию вид чего-то древнего, почти мифического, словно оно было выковано из самой земли и времени.
На воротах висела табличка, почерневшая от времени:
– Совпадение? – тихо спросила Соня у самой себя. – Точно такое же название, как и на той фотографии.
– Возможно и совпадение, – кивнул я, – но слишком большое, чтобы быть им.
Ворота держались на одной петле, и я с трудом оттолкнул их плечом. Скрип эхом прокатился по пустырю.
Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то тяжёлым, металлическим, будто воздух был настоян на железе. Мы вошли. Фабрика внутри была похожа на храм, только вместо прекрасных образов и белого мрамора были металл и бетон. Высоченные потолки терялись во тьме, а сотни ржавых труб, балки и подвесные цепи, изредка дрожали от сквозняка. Где-то наверху капала вода, и каждый капельный удар отдавался в ушах, будто метроном.
– Уютное место для свидания, – пробормотала Соня, освещая фонариком, ржавые трубы и потолок, где свет полностью растворялся.
– Надеюсь, что у тебя никогда не будет жениха с такими вкусами, – ответил я, осматриваясь вокруг.
Она улыбнулась уголками губ, но её глаза оставались настороженными.
В дальнем углу возвышался пресс. Большая, почти монолитная конструкция из металла, покрытая ржавыми пятнами, похожими на приправу для курицы. Обычно такие громадины превращали горы мусора в аккуратные кубы среднего размера. Казалось, что стоит нажать кнопку – и она оживёт, начнёт с хрустом и нескрываемым аппетитом давить и жевать всё, что или кто окажется внутри.
Соня присела на корточки, осматривая пол у подножия машины.
– Сюда кто —то приходил недавно. Смотри. Следы!
Я посветил фонарём: отпечатки ботинок в пыли. И действительно – свежие, не больше пары дней.
– Значит, это место не совсем заброшенно, – сказал я, продолжая осматривать всё вокруг. – Кто-то навещает его регулярно.
И тут я увидел: на стене, прямо рядом с прессом, висел белый лист бумаги. Совсем новый, словно прикреплённый недавно. Я подошёл ближе, ощущая, как сердце начало биться сильнее, а горло сжалось, будто кто-то невидимый сжал пальцы у меня на шее. На нём крупными печатными буквами было написано:
Соня медленно встала. Её дыхание на секунду прервалось.
– Он или она знает, что мы здесь. Но кого он или она превращает в утиль?
Я почувствовал, как по моей бледной коже решили устроить марафон мурашки, а мой мозг не хотел давать ответ на её вопрос. Мы были не одни.
Мы оглянулись. Тишина. Только гул и стон пустого здания и капли воды, которые падали на пол, словно это были невыплаканные слёзы ностальгии забытой фабрики. Но я отчётливо ощущал – кто-то наблюдает. Издалека, просто смотрит, скалит зубы, придумывает план.
Соня тихо шепнула:
– В России говорят: «У страха глаза велики», но что-то мне подсказывает, что глаза здесь не только у страха или у нас…
В висках застучало так громко, что я едва расслышал её шёпот.
Она стала светить вглубь, в темноту, пытаясь хоть что-нибудь или кого-нибудь разглядеть в ней. Но бесконечные и длинные коридоры просто-напросто поглощали свет, создавая серое свечение.
Я сжал фонарик сильнее и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время хочу уйти с места расследования.
– Давай уйдём отсюда? – пробубнил я своими побелевшими губами.
Соня кивнула и нахмурилась.
– Да. Пожалуй, ты прав, англичанин.
Мы направились к выходу, не переставая светить по сторонам и прижиматься друг к дружке.
Ветер. Он сразу же подул нам в лицо, когда громадные ворота с громким стоном и скрипом, словно хрипом старого человека, вновь открылись. По сравнению с фабрикой Лондонские улицы казались как-то безопаснее и дружелюбнее, хоть ты и не знал, чего от них ждать.