Константин Калбанов – Реформатор (страница 96)

— Весь в отца. Такой же умелец. Я сберегу этот ларец, Михаил. И когда-нибудь на склоне лет верну тебе с искренними заверениями дружбы.

— Жизнь полна самых неожиданных поворотов. Вчерашние друзья сегодня становятся врагами, а многие из тех, кого ты знал, уже лежат в сырой земле. Кто знает, что уготовано нам судьбой, — с легким поклоном ответил он.

— Я так понимаю, ты о Евгении.

— И о ней, и о многих других.

— Спасибо за то, что посчитался за нее.

— Кто? Я? Бог с тобой, Ирина. То божий промысел, — пожав плечами, возразил он.

— А что в том большом ларце?

Этот был выполнен уже рукой мастера, и его было не стыдно преподнести и императору. Вообще-то, встречаться с Алексеем в его планы не входило. Ну их, этих монарших особ. Но учитывая характер подарка, а также прежнее отношение Комнина к нему лично, все же не исключал такой возможности.

Откинув крышку, Михаил извлек оттуда картину. Пришлось постараться, прежде чем научился правильно владеть кистью и работать с красками. Если свинцовым карандашом или угольком получалось рисовать без проблем, то игра красок долгое время не давалась, пока накапливался опыт и в его голове откладывался статистический материал из проб и ошибок. Зато потом на выходе получилось…

— Бо-оже-э. Я словно смотрюсь в зеркало, — с искренним удивлением произнесла Ирина.

— Как видишь, я не наврал. Ты совершенно не изменилась. Именно такой я тебя и запомнил десять лет назад, — улыбнувшись, произнес Михаил.

— Хочешь сказать, что это твоя работа?

— И эта, и все остальные, — извлекая следующий холст, подтвердил он.

Здесь был изображен Алексей. Но не сегодняшний, а значительно моложе. Он сидел за каким-то грубым столом в непонятном помещении, не отличающимся изысканностью. Что в общем-то и понятно, учитывая доспех, в который он был облачен. Любопытный, умный и пронизывающий взгляд.

— Именно таким я впервые и увидел Алексея в пограничной крепости, — уточнил Михаил. — А вот здесь он в момент нашей последней встречи. Дабы не возбуждать ревность твоего супруга, я не забыл и о нем.

На четвертом портрете был изображен Татикий. Правда, портрет серьезно отличается от оригинала, успевшего за прошедшие годы получить украшение в виде шрама на левой половине лица. Еще немного, и верного слуги императора не стало бы. Но судьба распорядилась иначе.

Потом были еще три картины с изображениями патриарха и приближенных императора. И все они отличались поразительной точностью, каковой Ирина еще не встречала. Как, впрочем, и такой вот техники письма.

— Ты полон сюрпризов и талантов. Тебе непременно следует взять учеников, как ты делал это в своей ремесленной мастерской.

— Э-э-э не-эт. Вот чему-чему, а этому научить я не смогу.

— Можешь нарисовать моего сына?

— Хоть всю вашу семью. Мне нужно только запечатлеть образ в своей памяти. Зимними вечерами я напишу картину, а потом пришлю тебе. Благо для нас это не проблема.

— Я слышала, что твой десяток подрядился возить и другие письма.

— Люди просят. А им не сложно.

— Понятно. Непонятно другое. Отчего ты был так скромен в своих посланиях. Слухами земля полнится, что прошлым летом ты наголову разбил половцев, как и за год до этого. И теперь они боятся даже смотреть в сторону твоего града.

— Вообще-то я разбил только одну орду. Причем не сам, а с помощью союзников. И если бы остальные половецкие ханы не были сильно озлоблены на покойного Шарукана, то меня раскатали бы в тонкую лепешку.

— А злые языки утверждают, что вся заслуга твоих успехов в твоем тесте Тераккане.

— И они недалеки от истины. Его роль в случившемся огромна. Ведь недаром на осенних празднествах три орды пожелали, чтобы он был их великим ханом. Мало того, он уже приближается к Константинополю во главе двадцатитысячной армии, готовый служить императору Алексею.

— Полагаю, за звонкую монету, — хмыкнула она.

— Он не подданный империи, — с притворным расстройством произнес Михаил.

— Но я вижу, что и ты решил принять предложение императора.