Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 70)

– Нет, ты красивее, – отозвался я эхом и рассердился на себя за такой бездарный ответ.

Кетэ улыбнулась. Я подвинулся поближе. Одеяло у нас было тонким, комната – без отопления, но лоб у Кетэ горел, как будто у нее подскочила температура. Наши губы потянулись навстречу друг другу. Языки сплелись в медленном вальсе, который потом сменился жарким линди-хопом[76]. На какое-то время волнение уступило место блаженству. Потом мы оторвались друг от друга. Кетэ стала стягивать с меня рубашку. Я помогал ей довольно непутево. Меня била дрожь.

– Ты стесняешься? – спросила Кетэ и провела пальцем от подбородка по груди до самого пупка. Мне было щекотно. – Не надо. Тебе совершенно нечего стесняться.

Я не нашел что ответить и сгладил неловкость поцелуем.

Так продолжалось долго. Может быть, Кетэ ждала, что я первым сделаю это. Через некоторое время она сняла с себя блузку, потом сорочку. Я боялся смотреть, но все же превозмог себя и посмотрел. За окном уже опустилась ночь, сверкавшая звездами, которые вместе с луной открыли мне поразительную картину. Я даже не представлял себе, какая это красота – полуобнаженное тело девушки, почти женщины. Робея, я прикоснулся к ней и осторожно погладил грудь. Кетэ рассмеялась.

– Мне так щекотно!

Я попытался придать своим движениям больше твердости. Она закрыла глаза. Потом опять открыла. Кивнула. С таким выражением на лице, какого я у нее никогда не видел.

Где-то поблизости, возможно, на чердаке, громко ругались две кошки. Их завывание и шипение звучало в тишине странно. За прошедшие несколько часов я не слышал ни одного звука, ни в доме, ни во дворе. Интересно, мы тут единственные постояльцы? Место это не казалось мне таким уж безопасным. Но со мною рядом была Кетэ, и все остальное, включая мои тревожные мысли, казалось полной ерундой. Мои ладони чувствовали мягкие, плавные линии ее теплого тела. Легкость исчезла из ее дыхания. Все тянулось ко мне, и все отзывалось во мне. Все стало вдруг как-то удивительно просто. Мое тело само собой находило правильные ответы.

В какой-то момент я снова подумал о том, что на нас почти совсем не осталось одежды, отделявшей от той черты, за которой начиналось совершенно неведомое мне, и я как-то обмяк.

– Что-нибудь не так? – спросила Кетэ. Она заметила произошедшую перемену.

«Я не знаю, что делать», – подумал я, а вслух сказал:

– Все хорошо.

Я почувствовал, как Кетэ завозилась под одеялом. Потом она выпростала руку и бросила что-то на середину комнаты. Кинутая вещица с шорохом опустилась на пол. Последнее, что прикрывало ее.

Теперь Кетэ двигалась как-то по-другому. Медленнее. Осторожнее. Мне показалось, что и она дрожит. Я почему-то почувствовал от этого облегчение. И в то же время это подействовало на меня возбуждающе. Ее руки оказались на поясе моих брюк и тихонько теребили его.

– Не хочешь снять? – спросила она.

– Хочу, – выдавил я из себя. Слово выкатилось у меня из горла шершавым комком. Я быстро избавился от всего лишнего и аккуратно положил остатки одежды перед кроватью, как коврик, защищающий ноги от холода.

Неожиданно Кетэ прижалась ко мне со спины. Ее грудь уперлась мне под лопатки. Маленькая упругая ладошка скользнула по моим бедрам и направилась туда, куда до сих пор никто, кроме меня самого, не добирался. Острое наслаждение разлилось по всему моему телу. Я чувствовал на шее горячее влажное дыхание Кетэ. Но мои мысли не оставляли меня в покое, я никак не мог избавиться от них, и моя готовность, которую я только что ощущал, отзываясь на прикосновения ее пальцев, вмиг улетучилась. Как я ни пытался вернуть себя в форму, у меня ничего не получилось, я только окончательно все испортил. Я повернулся к Кетэ. Пружины запели одна за другой.

– Что случилось? – спросила Кетэ. – Я что-то делаю не так?

– Нет, все так, – ответил я.

Я положил ей руку на висок. Мы молчали. Молчало и мое тело.

– Если я… Если у меня… – начала Кетэ, но я мягко закрыл ей рот ладонью и не дал договорить.

– Ты замечательная, – сказал я.

Было бы последним делом, если бы Кетэ сочла себя виноватой за то, что у нас все пошло как-то по-дурацки. Мы опять погрузились в молчание. На дворе запел дрозд, сначала осторожно, потом уже по-хозяйски. В его звонких руладах было что-то успокаивающее. Ночь подходила к концу.