Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 52)

Жозефина посмотрела на меня.

– Бывает и лучше, – ответила она и вскинула со вздохом руки, чтобы убрать со лба вьющиеся прядки, которые она пригладила назад.

Как мне хотелось бы сейчас поцеловать ее в шею, мелькнуло у меня в голове.

– Рождество. Самый мрачный день в году, – сказала она через паузу. – Мама зажигает свечку в память о Гансе, сидит до трех ночи и смотрит на нее. Отцу после ужина нужно срочно еще поработать. А Клара исчезает в своей комнате, чтобы до следующего дня молчать как могила. – Жозефина залпом выпила остатки пива. – Вот такое у меня Рождество. Уже семь лет подряд. – Она постучала стаканом по столу. – А у тебя как?

– Ничего хорошего, – решил я поупражняться в цинизме. – Родители разводят вонь по поводу того, что я веду себя не так, как им хочется. Официально на меня наложен домашний арест.

Появилась обслуга – тщедушный человечек во фраке, который был ему явно велик, торопился по своим делам. Когда он поравнялся с нами, я показал на пустой стакан Жозефины и молча поднял два пальца – дескать, два пива. Человечек кивнул. Через некоторое время он поставил перед нами полные стаканы. Мне показалось, что сейчас самый подходящий момент для разговора о недосказанном между нами. Я только кое-как сформулировал первые фразы, когда дверь в пивную с шумом отворилась и на пороге появились два здоровяка. Генрих и его отец. Оба они были изрядно навеселе.

– Счастливого Рождества! Боже, храни Гитлера! – пропел Генрих сиплым голосом.

Я не верил своим ушам. Кто-то замахал руками, кто-то рассмеялся. Кое-кто нахмурился. На какие-то доли секунды в воздухе повисло напряжение.

– Рёма[63] и Лёпера[64] он уже прибрал к себе для надежности! – выкрикнул Генрих, разрядив обстановку.

Пивная задрожала от смеха. Я тоже смеялся. Хотя и сомневался в разумности подобных шуточек в общественных местах. Даже в таком, как это. Я окликнул их и помахал рукой, приглашая присоединиться к нам. По дороге Генрих потерял отца, застрявшего у стола, за которым сидели седовласые завсегдатаи заведения и играли в карты.

– Ну что, сладкая парочка? – спросил он, плюхнувшись на стул, как мешок картошки.

– Закажи-ка ты себе воды, – отозвался я.

Генрих покосился в мою сторону и вцепился мне в плечо, крепко стиснув его, как кузнечными щипцами, которыми держат на наковальне раскаленный кусок железа.

– Друг мой Харро! – сказал он. – Ты у нас теперь бойкий, да?

Он ослабил хватку. Взгляд его был устремлен куда-то мимо меня и казался до странного пустым, как будто он вспомнил что-то необычайно важное. Потом он словно стряхнул с себя мысли и снял руку с моего плеча.

– Слышали анекдот? – спросил он, захихикал и, не дожидаясь ответа, начал рассказывать: – Приходит Лей, начальник Трудового фронта[65], на фабрику. Спрашивает директора, какие, дескать, политические взгляды у рабочих. «У вас есть социал-демократы?» – «Да, есть. Пятьдесят процентов». – «А центристы есть?» – «Да, есть. Пятьдесят процентов». – «Что же это получается?! Значит, национал-социалистов у вас совсем нет?» – спрашивает Лей. А директор ему говорит: «Почему нет? Они у нас теперь все национал-социалисты!»

Я усмехнулся и покачал головой. Генрих, конечно, весельчак, но я был не в том настроении. А на Жозефину его расслабленное состояние духа, похоже, подействовало заразительно. Когда Фридрих начал сдвигать столы, включая наш, я решил отправиться восвояси. Несмотря на все уговоры Генриха.

На улице шел снег. Кроме чавканья раскисшей каши у меня под ногами не было слышно ни звука – мир погрузился в мертвую тишину. И тем не менее меня не оставляло странное чувство, будто кто-то преследует меня по пятам.

22

– Ну это уже вообще ни в какие ворота! – Густая тень упала на меня. Карл Бранд. – Что ты тут делаешь в Оберхофе, черт побери?

Сидя на корточках, я старательно натирал мазью лыжи. Неприятная встреча. Но это была его территория. Я поднял глаза и посмотрел на него.

– Полагаю, то же, что и ты, – ответил я. – Развиваю чувство локтя. Тренируюсь. Ты не знаешь, который час?

– Не знаю, – отрезал Карл. Он был замотан в шарф, который закрывал ему рот. – А даже если бы и знал, то не сказал. Я не из твоих дружков, понял? Ты только оскверняешь форму! Позор нашего молодежного движения! Мразь!