Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 51)

– Ну и что? – спросил я, пожав плечами.

– Мама рассказала мне о своем разговоре с доктором Хаусманом. Он утверждает, что видел тебя в обществе этих мелких преступников. Это мне совершенно не нравится. Особенно в сочетании вот с этими фокусами. – Отец помахал конвертом от письма, как какая-нибудь дама, обмахивающаяся веером.

Меня покоробило оттого, что моих друзей называют преступниками. По меркам государства, может быть, они и были нарушителями порядка. Но слышать такое из уст собственного отца – это уже ни в какие ворота. Я был вне себя от ярости.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказал я.

Отец кивнул. Не глядя на меня, он сказал:

– Будешь сидеть у нас под домашним арестом до Рождества. А там посмотрим.

Я попытался поймать его взгляд. Но безуспешно. Я покачал головой. После всего того, что со мной произошло за последние недели, моя готовность слушаться и покорно подчиняться изрядно поубавилась.

У себя в комнате я некоторое время тупо смотрел в стену, потом в окно. Там, внизу, мир продолжал вертеться по своей банально-однообразной траектории. Похоже, ему до меня нет никакого дела. Почему отец так себя повел? Он ведь не из тех, кто легко ко всему приспосабливается; во всяком случае, раньше он не был приспособленцем. И нацистом он точно не был. Он мог бы гордиться тем, что у его сына своя голова на плечах и что он вполне самостоятельная мыслящая личность. Верно? Неужели он совсем не такой, как я? Или он просто боится за меня? У меня не было ответов на эти вопросы.

Уныло потекли оставшиеся до Нового года дни; домой я возвращался с затаенной тревогой, на улицу выходил странно подавленный. Какое-то время я видел возле Рейхсбанка на Конневицкой площади каких-то типов в неброской одежде, которые уже одним этим бросались в глаза. Они топтались там, зыркая по сторонам и явно держа в поле зрения кинотеатры. Никому из нас не хотелось лезть на рожон. Ретивый Эрих, приложивший немало усилий, чтобы мы не собирались перед кинотеатром, остался практически без работы.

Во второй половине декабря наша компания несколько раз встречалась в пивной, которая называлась «Яблоко раздора». Говорили, что прежде тут сходилась коммунистическая молодежь. Пивная находилась далеко от больших конневицких ресторанов, в укромном месте на Пробстхайдаэрштрассе, прямо рядом с домом Эдгара. К запрету на продажу алкоголя несовершеннолетним здесь относились не слишком серьезно. Отец, который обыкновенно уже спал, когда я возвращался, не предпринимал попыток посадить меня под замок, как собирался.

В сочельник, накануне Рождества, в «Яблоко раздора» потянулись все те, кому сладкий семейный праздник был поперек горла. Или те, у кого вовсе не было семьи. Я тоже направился туда после того, как закончился мой домашний арест.

Сначала мне показалось, что никого из наших тут нет, и я уже собрался уходить, решив заглянуть попозже, как тут заметил в самом дальнем углу Жозефину. Зал освещался тусклым светом и весь был окутан густым сигаретным дымом. Жозефина сидела в одиночестве за маленьким круглым столиком. Перед ней стоял наполовину заполненный стакан с пивом. Я пробрался к ней сквозь толпу посетителей.

– А я как раз хотела тебя позвать! – сказала она. – Ты был похож на заблудившегося крота. – Она улыбнулась, но в глазах ее читалась горькая печаль. – С Рождеством тебя, Харро!

Я подсел к ней и взял ее за руку.

– Тебя тоже, – сказал я и осторожно убрал свою руку. Я не знал, как себя держать. И что это было. То, что произошло между нами. С того самого дня, когда мы катались на лодке, Жозефина не проронила об этом ни слова, как будто не было того самого самозабвенного часа, заполненного поцелуями. И вообще вела себя со мной совершенно обыкновенно, как всегда.

Я вытянул шею. Ни одного официанта и в помине. Это был, конечно, минус «Яблока раздора». Обслуживание здесь явно хромало. Но зато пиво из местной городской пивоварни здесь было дешевым и стаканы, по крайней мере, чистыми.

– Сидишь тут одна-одинешенька? – спросил я, смирившись с тем, что промочить горло в ближайшее время мне не удастся. – У тебя все хорошо?