Иоганнес Хервиг – Банда из Лейпцига. История одного сопротивления (страница 23)

Мы шли мимо южного кладбища. Почти уже отцветшие рододендроны наполняли воздух сладковатым запахом. У железнодорожного перехода на Мюнхенерштрассе Жозефина остановилась. На той стороне начинался уже наш район.

– Езжай вперед, – сказала она. – Родители. Клиенты. Ну ты понимаешь.

Я кивнул.

– Мне понравилось, – сказал я. – Понравилось, как мы провели время на выходных. Как провели время с тобой.

Жозефина смерила меня взглядом.

– Мне тоже, – сказала она.

К чему это относилось, осталось неясным. Я поехал. На следующем повороте я обернулся. Жозефина подняла руку и помахала мне. Она улыбалась.

11

Мокрый ветер бил мне в лицо, хотя сверху пригревало солнце. Я никак не мог разложить по полочкам последние события. Слишком много всего произошло за короткое время. Я понял, что мне совершенно не хочется возвращаться в родительскую квартиру. Там меня ждали вопросы, честно ответить на которые у меня не было никакой возможности.

Я рассердился. Но ведь я сам решил пойти на вранье. Совершенно сознательно и по доброй воле. Ну что бы сделали со мной родители? Заперли? Кроме Жозефины, у которой были, судя по всему, весьма веские причины, никто из нашей группы не придумывал никаких историй, чтобы усыпить бдительность взрослых.

Может, я просто трус? Мне вспомнился Пит с его беззубыми ухмылочками и многозначительными улыбками. Уж он-то знал ответ на этот вопрос. Мне нужно было с кем-то поговорить. Срочно.

Я пошел к Генриху. Маловероятно, но все же возможно, что он уже добрался до дома. Дверь отворил его отец. Вид у него был свежее, чем два дня назад.

– А, Харро, – поприветствовал он меня, кивнув. – Что случилось? Где Генрих?

Я откашлялся слегка и поздоровался.

– Да я думал, что, может быть, он дома. Мы ехали разными дорогами, – сказал я и замялся. – Из-за патрулей. Генрих поехал через Тауху.

Отец Генриха потер подбородок.

– Хочешь тут его подождать? – спросил он. Предложение было для меня несколько неожиданным, хотя в глубине души я рассчитывал именно на это.

– Благодарю вас. Если я вам, конечно, не помешаю… – сказал я.

Массивное тело передо мной всколыхнулось от булькающего смеха.

– Проходи уж! И давай без этих церемоний! – Он пошел по узенькому коридору, в котором вполне мог застрять. – Усыновить я тебя все равно не смогу! – бросил он мне через плечо.

Я натужно рассмеялся.

В кухне стояла раскладушка. Над ней, на серой голой стене без обоев, висела фотография в рамке. Я посмотрел на нее украдкой. На фотографии была запечатлена молодая женщина в белом платье и белой широкополой шляпе, с младенцем на руках. Рядом с ней – молодой человек с горделивым взглядом, в черном костюме и тоже с белой шляпой, которую он держал, прижав к животу. Наверняка он снял ее, перед тем как сфотографироваться, и не знал, куда ее деть. У другой стены теснилась разная кухонная мебель, явно самодельная. На столе я увидел сладкий пирог.

– Угощайся, – сказал отец Генриха и показал рукой на буфет.

Вся посуда в нем была разномастной. «Неужели он сам испек этот пирог?» – подумал я, доставая себе из буфета маленькую тарелку, которую извлек из-под стопки больших.

– Это не я пек, – сказал отец Генриха, будто прочитав мои мысли. – Соседи принесли. Я им тут водонагреватель починил.

Я кивнул, сел за стол и откусил кусок пирога. У меня с утра во рту ничего не было. Отец Генриха тоже подсел к столу.

– Кстати, ко мне никто не приходил, – сказал он. – Ты еще беспокоился. Из-за родителей.

О своем беспокойстве я уже давно и думать забыл.

– Все равно спасибо вам, – сказал я. – За поддержку.

– Да ладно, – отмахнулся он. – И кстати, мы с тобой на «ты», забыл? С пятницы. Я не шутил.