Игорь Углов – Кайран Вэйл. Академия Морбус (страница 14)
В зеркалах моё лицо выглядело бледным, почти прозрачным, с тёмными кругами под глазами — идеальный портрет измождённого, слегка оскорблённого аристократа, втянутого в грубые игры плебеев.
Ректор наконец повернулся. В отражениях это выглядело так, будто все стены разом ожили и уставились на меня. В реальности же его капюшон по-прежнему скрывал лицо, но ощущение взгляда стало невыносимым.
— Вы коснулись его, — констатировал Ректор. Это не был вопрос.
Я задумался. Откуда он мог знать это наверняка? Я конечно же слышал, что у стен мог быть уши…, но похоже у стен Морбуса есть ещё и глаза… или связь с ректором? Это рушит весь мой план.
— Просто из вежливости, — ответил я, не моргнув глазом. — Он представился, я протянул руку. Воспитанные люди так делают.
Ректор медленно поднял руку. Не на меня. К ближайшему зеркалу. Его палец, бледный и длинный, коснулся поверхности. Камень не дрогнул, но от точки прикосновения по стеклу побежали круги, как по воде. Отражение поплыло, смешалось и проявило видение: та подсобка, тот же коридор, Солерс, моя рука, сжимающая его ладонь. И едва уловимая, но для зоркого глаза заметная — тусклая серая дымка, тянущаяся от его кожи к моей. Видение погасло, оставив лишь наше с ректором отражение.
— «Вежливости», — повторил он, и в этом одном слове прозвучала целая диссертация по магии. — Стены этого места помнят отпечатки силы. Отпечаток Солерса в том месте не затухает, как положено. Он обрывается. Чисто. Без эха. Без обычного для слабой натуры фейерверка страха или боли. Как будто свечу не задули, а… вынули из реальности вместе с пламенем. Это искусство.
Он сделал шаг. Не звука шагов, только скольжение ткани по камню. Холод от него был иным, не зимним, а отсутствующим — как холод межзвёздной пустоты, заглянувшей в окно.
— Я не стану спрашивать о механизме твоего дара Вейл. Пока. Меня интересует мотив. Оскорблённая гордость? Или… голод?
Я молчал. Все выстроенные защитные речи рассыпались в пыль перед этим всевидящим спокойствием. Оставался только голый факт и язык, на котором здесь говорили — язык силы и выгоды. Я встретил его невидимый взгляд.
— И то, и другое, господин ректор, — мой голос приобрёл новую, металлическую твёрдость. — Он был сорной травой, отравляющей почву. Я выполнил прополку. Разве не в этом суть порядка Морбуса? Эффективное распределение ресурсов.
Тишина в кабинете стала гуще, тяжелее. Затем Ректор издал звук — сухой шелест, похожий на ветер, гуляющий по высохшим листьям в каменном мешке. Подобие одобрения.
— Прагматично. Без сантиментов. Ты усваиваешь уроки. Солерс действительно был балластом. Его уход — очищение энергетического русла. Ты оказал мне… услугу.
Он повернулся к зеркалу, где теперь отражался только я, застывший в луже тусклого света.
— Но в моём саду, Вейл, не терпят самоуправных садовников. Даже искусных. Цена твоего дальнейшего пребывания здесь — одна. Твой… аппетит… станет инструментом. Моим инструментом. Ты будешь удалять лишь тех, на кого я укажу. Или тех, чья гибель будет неотличима от несчастного стечения обстоятельств, не нарушающего хрупкое равновесие. Ты будешь лезвием, а не кувалдой. В награду — получишь защиту и доступ к гримуарам, что научат тебя управлять своим даром, а не быть его марионеткой. В случае же ошибки… — он плавным жестом указал в окно, где в глубине пульсировала алая жила Сердцевины, — …станешь частью общего потока. Более питательной, чем Солерс, но столь же безымянной. Ясно?
Это был не вопрос. Это был приговор с отсрочкой. И единственная дверь, что оставалась открытой.
— Ясно, — ответил я. Страха не было. Был трезвый, ледяной расчёт. Я получил правила игры высшего порядка. Стать клинком в руках ещё большего хищника. Чтобы однажды обратить этот клинок против самой руки.
— Хорошо. Первая задача: в Доме Когтей есть ученик по имени Корвин. Он сеет… беспокойство, роясь у оснований, которые его не касаются. Его любопытство стало раздражающим шумом. Его кончина должна выглядеть как итог небрежного обращения с собственной витальностью, с кровными чарами. У тебя трое суток. Можешь идти.