Хан Ган – Уроки греческого (страница 3)
Эти крохотные открытия были для нее настолько будоражащими, что спустя около двадцати лет, когда психотерапевт попросил ее поделиться самым сокровенным воспоминанием, вспомнились солнечный свет в том дворе, где она присела на корточки, ощущение тепла от солнечного света на затылке и спине, начертанные на земле буквы и чудесное обещание, построенное еле объединенными фонемами.
В тот же период она пошла в школу и под впечатлением от этого опыта начала на задней странице дневника записывать слова. Без какой-либо цели или контекста – она просто записывала слова, которые впечатляли ее, и среди них выделялось слово 숲 [суп] – «лес». Это слово напоминало ей древнюю башню. Буква ㅍ – это стилобат, ㅜ – колонна башни, и ㅅ – верхушка. Ей нравилось произносить это слово по буквам: сначала губы несколько суживались, потом сквозь них тихонько просачивался воздух, а в конце они схлопывались. Все кончалось тишиной. И смысл, и произношение, и форма этого слова были наполнены спокойствием, это и воодушевляло, пока она продолжала его писать по несколько раз – 숲, 숲…
Несмотря на слова матери о ее смекалке, до окончания средней школы она была серой мышью – никто не обращал на нее внимания. Она никогда не хулиганила, и оценки не выделялись на фоне других. Была парочка друзей, но их общение ограничивалось стенами школы. Она была спокойной девочкой, которая смотрела в зеркало, только когда умывалась, и даже любовь ей не была интересна. После занятий она ходила в районную библиотеку и вместо учебных пособий читала книжки. О том, что ее жизнь делилась на две части, знала лишь она. Слова, что она записывала на обратной стороне дневника, сами по себе извивались и строили незнакомые предложения. Иногда острые, как шпажки, слова пробирались к ней сквозь сон, и она просыпалась, широко раскрыв глаза и дрожа от страха. Она спала все меньше и со временем стала очень чувствительной и нервной. Эта необъяснимая боль порой давила на грудную клетку так сильно, что казалось, будто к ней прижимали раскаленную сталь.
Но самым невыносимым было то, что каждое произносимое ею слово слышалось до мурашек отчетливо. Каким бы малозначимым ни было предложение, полное или нет, правда или ложь, красивое или безобразное, – все они как иглы впивались в нее. Она стыдилась своих предложений, которые паутиной вязко вились на языке. От этого ее выворачивало, хотелось кричать.
Когда «это» все-таки наступило, ей было всего семнадцать лет, это произошло зимой. Эти слова, что окутали ее – как одежда, которую прошили иголкой тысячи раз, внезапно исчезли. Она четко понимала, что слышит слова, но между внутренним ухом и ее мозгом словно застряла тишина, какой-то сгусток воздуха, не позволявший звукам пройти. Язык и губы, которыми она произносила слова, руку, твердо державшую карандаш, – все поглотила эта громкая тишина – она более их не чувствовала. Она больше не могла мыслить словами. Двигалась и думала без помощи языка. Эта тишина, словно комок чего-то, зародившегося еще до появления языков или даже до появления жизни, словно всасывал в себя течение времени, обволакивая девушку изнутри и снаружи.
Удивленная мать отвела ее к психиатру, который назначил ей таблетки. Она прятала их под языком и потом закапывала в цветочных клумбах – в том же дворе, где когда-то, присев на корточки, «пеклась» на солнце, впервые узнав о согласных и гласных. Так прошло два сезона. Перед летом задняя часть шеи у нее обгорела от солнца, а на переносице краснела потница. Тогда же, когда шалфей, под которым она закапывала таблетки, начал пускать темно-красные пестики, мать с врачом решили, что лечение можно завершить и ей можно возвращаться в школу. Стало понятно, что сидеть взаперти дома не очень помогло, а учиться в школе было нужно.
Ее опыт в первой государственной школе, приказ о зачислении в которую они получили лишь в феврале[2], был безрадостным. По программе они сильно обгоняли ее знания. Вне зависимости от возраста все преподаватели были властными. Никто из сверстников не обращал на нее внимания, пока она с утра до вечера хранила молчание. Когда на уроках ее просили читать вслух что-то из учебника или когда на физкультуре считали учеников, она безучастно глядела на учителей, пока те без капли снисхождения либо отправляли ее в заднюю часть класса, либо же давали пощечину.