Э. Кинг – Натюрморт с торнадо (страница 68)

Хелен держит ухо востро

Документируйте все. Золотое правило. Каждое мое движение, пока я с пациентом, надо записывать. Это важно для всех: для пациента, для меня, для больницы. Документы спасают жизни, а я документирую как дышу. Когда дети были маленькие, я могла точно сказать, когда в последний раз меняла памперс, когда в последний раз их кормила, когда в последний раз была отрыжка. Это у меня в подкорке. Даже посреди хаотичного приемного отдела я все записываю. Для хаотичной жизни у меня есть маленькая книжечка. С девятнадцати лет, когда Чет сломал мне ребро, я стала записывать даты и время смены его настроений. Правда, это не помогло с женитьбой. И не спасло меня.

Понять, что Чет скоро взорвется, можно за две недели. С точностью до дня. Он становился странным: одновременно притихал и из кожи вон лез. Горячо-холодно. С Четом было либо горячо, либо холодно. Либо черный, либо белый. Либо 0, либо 10. У Чета нет переходного среднего уровня, если не считать молчание. Из-за молчания могло казаться, что он, может быть, посередине, но на самом деле это просто разгон до 0 или 10.

За неделю он становился трудягой на отвали. Выносил мусор, убирался по мелочи. Готовил ужин. Если в этот момент попросить его что-нибудь сделать, он только окатывал тебя многозначительным взглядом. Он откусывал кусочек задачки и исчезал. Как комарик.

За два дня он начинал пялиться на все. В пустоту, по сути. Просто – смотрел.

Почти как запой, только он не пьяница. Одно дело – взял бутылку и превратился в чудовище, буйный бухарик, – но другое дело, когда эта бутылка у тебя внутри. Орган ярости.

Думаю, было бы проще все это осознать, если бы Чет был пьяницей, но это не так. Просто, когда он пьет, процесс ускоряется. В Мехико он пил каждый день. В Мехико эти две недели превратились в одну.

Я чувствовала, что что-то будет. Не знала, кому достанется на этот раз – мне или Брюсу. Или Саре.

Я перестала пить, чтобы держать ухо востро, когда он взорвется. Чтобы знать, что делать. И все равно, когда он взорвался, я не знала, что делать. Это не меняется. С тех пор как мне было девятнадцать и на пол упал ростбиф. Каждый раз я не знаю, что делать.

Жалобный душ

Вот что происходит, когда мама просыпается на следующее утро. Она стучится ко мне в дверь и просит разрешения войти. Потом ложится рядом со мной в кровать, поверх покрывала, и закладывает руки за голову. Очевидно, она сама не своя. Очень странное поведение.

– Это все что, правда вчера произошло? – спрашивает она.

Я только-только просыпаюсь.

– Я правда вчера ходила в кино с моей дочкой? Когда ей было десять? Когда тебе было десять?

Я пытаюсь шевельнуться, но мама занимает столько места, что мне не развернуться: так тесно меня обхватило покрывало. Я ворчу.

– Это правда случилось?

– Да.

– Ты сказала, что есть и другие?

– Да. Несколько, насколько я знаю.

– Она сегодня придет на ужин, – говорит мама. – Будем есть тако.

– Ага. Я помню.

– Но у нас еще целый день, – говорит она.

– Хорошо.

– Что бы ты хотела поделать?

– Честно, я бы хотела побыть одна.

– Можем сходить в музей, – говорит мама.

– Мне не очень хочется.

Она перекатывается на бок и смотрит на меня:

– Ты на меня злишься? За вчерашнее?

– Нет. Просто у меня дела.